23 январь 2018
Либертариум Либертариум

Знание источников западного богатства может помочь нам понять, какого рода экономическая, государственная и социальная политика способна обеспечить продолжение экономического роста Запада, какого рода политика может способствовать росту менее развитых стран и какая политика может прекратить рост и привести к упадку. В этой главе мы можем исследовать всего лишь отдельные аспекты тенденций, которые способны так или иначе оказать воздействие на рост.

В первых трех разделах этой главы мы обсуждаем отношения между политикой и экономикой, предполагая, что государство заинтересовано в таком употреблении своей монополии на насилие, которое бы максимизировало богатство, извлекаемое им из экономической сферы. Возможны различные суждения о вероятности того, что политическая власть будет действовать в собственных же интересах, но, даже предполагая, что именно так она и будет действовать, есть основания усомниться в совместимости экспериментального метода, использованного Западом для обеспечения роста благосостояния людей, с новым господством политики над заново интегрированными сферами политической и экономической жизни. В четвертом разделе разбираются причины, по которым в западных экономических системах предприятия чаще принадлежат индивидуальным инвесторам, чем служащим этих предприятий.

В пятом разделе мы коротко обсуждаем проблему экономического сопоставления разных стран, а в шестом -- некоторые альтернативные варианты политики, возникающие перед развивающимися странами, которые пытаются скопировать западные достижения.

Читатель почувствует, что мы поднимаем ряд важных социальных, моральных и политических вопросов, даже не пытаясь разрешить их. Поэтому необходимо пояснение.

В центре нашего внимания был единственный вопрос, важность которого признают многие: как повысить материальное благосостояние людей, измеряемое наличием у большинства людей возможности выбирать и формировать качество своей собственной жизни. В абсолютных терминах успех Запада в достижении этой цели до сих пор весьма скромен, но он одновременно грандиозен по сравнению с нынешними или прежними достижениями других обществ. Как Западу удалось стать иным, чем другие общества, чтобы достичь сравнительно высокого уровня материального благосостояния? По большей части это не возбуждало серьезных вопросов о ценности социальной справедливости, равенства и заботы об окружающей среде -- просто потому, что все это не много значило для жизни обществ в прошлом, когда Запад постепенно становился иным, чем другие. Не было смысла рассматривать гипотезы, что отход от современных моральных ценностей сыграл существенную роль в достижениях Запада; на деле заметное изменение ценностей произошло как раз в результате материального успеха западного мира. Кроме того, вопрос о том, как Запад сделал это, казался достаточно загадочным и заслуживающим отдельного рассмотрения, поскольку возникал другой сложнейший вопрос: в какой степени западный подход адекватен собственным ценностям Запада и других обществ.

При описании западного пути развития мы прокомментировали одну из существеннейших моральных претензий, предъявляемых к западной модели роста, -- что-де материальное процветание было куплено ценой притеснения работников. Наш комментарий исходил из того, что если положение работников не ухудшилось, то не приходится говорить, что переход к капитализму им дорого обошелся. В начале XIX века была распространена мальтузианская точка зрения, что рост населения навечно обрекает рабочих на самое нищенское материальное положение, при котором всех их усилий будет достаточно только для воспроизведения себе подобных. Считалось твердо установленным, что роста капиталистического производства всегда будет мало, чтобы повысить благосостояние трудящихся классов. Оглядываясь назад, видишь, что в целом выигрыш работников был значительным, но, распределенный тонким слоем на многих участников, он легко ускользал от внимания тех, кто рассматривал мир через мальтузианские очки. Точно так же и Карл Маркс был уверен, что рабочие ничего не выиграли от перехода к капитализму, и считал это несправедливым. Он видел в совершенствовании производства результат преобразования индивидуального ремесленного труда в коллективное фабричное производство, где рабочие используют не принадлежащие им орудия труда для производства продуктов, которые также им не принадлежат. В самом процессе этого преобразования он видел несправедливость, и в главе 24 Капитала утверждал, что "магнаты капитала ...узурпируют и монополизируют все выгоды этого процесса превращения" [К. Маркс и Ф. Энгельс, Сочинения, 2-е изд., т. 23, с. 772]. "Все" -- сказано слишком сильно, а замена на "некоторые" сдвигает вопрос о нравственном абсолюте в сферу относительного -- "сколько".

Неоспоримо, что западные достижения открыли новые возможности для совершенствования и во многих других областях, в том числе и там, где возникают вопросы о социальной справедливости, равенстве и качестве окружающей среды. Но каждый стремящийся утвердить эти ценности должен понимать источники западных достижений, чтобы не отсечь в зародыше те возможности, на базе которых будущие поколения могли бы позволить себе еще более высокие притязания.

Политическая сфера

Возникшая в постфеодальном обществе автономность экономической сферы предполагала сходную автономность политической сферы. Следует несколько подробнее охарактеризовать функции, оказавшиеся за пределами хозяйственных отношений.

Кратчайшее определение правительства сводится к тому, что это есть притязание на монопольное применение насилия на некоторой определенной территории. В первом приближении ключевая проблема в отношениях между теми, кто владеет вооруженными силами, и теми, кто целиком занят хозяйством, сводится к разделу произведенного дохода. [Исторический анализ, построенный на концепции равновесия между военной элитой и экономическим сектором см.: William H. McNeill, The Pursuit of Power (Chicago: University of Chicago Press, 1982).]

В западных странах политический и религиозный символизм, настолько разработанный, что сам по себе достоин отдельных исследований, одновременно приукрашивает и скрывает подспудную связь гражданских и военных властей. Западные исследователи обычно относятся к этой плодотворной политической проблеме -- как штатским лидерам установить и удержать контроль над военными, -- как если бы ее не существовало не \только в системе политических символов, но и в реальности. Даже беглый взгляд на историю латиноамериканских государств показывает, сколько близорукости в таком простодушии.

Даже в средние века военные предоставляли штатским чиновникам такие правительственные функции, как добывание денег -- посредством налогов, займов или продажи хартий и отправления правосудия в королевских судах. Когда на смену феодальному ополчению пришли профессиональные армии, английские и французские короли-солдаты, которые лично водили войска еще при Агинкурте в 1415 году, а в Англии еще позднее, во время войны Алой и Белой розы, уступили место монархам, искусным скорее в политике, чем в бою, таким как Людовик XI, король Франции с 1461 по 1483 год, Мария и Елизавета в Англии в следующем столетии. Гражданские монархи и гражданские чиновники взяли на себя взыскание средств с хозяйственного сектора и содержание и оплату вооруженных сил, получая взамен послушание военных и право производства в высшие армейские чины. Несомненно, что такое разделение труда устраивало военных почти в той же степени, что и гражданских. Таким образом, те, кто занимался извлечением правительственных доходов из хозяйственного сектора, использовали деньги на покупку послушания профессиональных армий и благодаря этому получили возможность распоряжаться действиями военных в большинстве случаев, в том числе, когда приходилось иметь дело с хозяйством и другими секторами общества, за исключением собственно военных вопросов. Гражданские чиновники осуществляли и административное управление государством, и со временем становились все более и более заинтересованными в изъятии средств из хозяйственного сектора не только для непосредственной поддержки вооруженной основы своей власти, но и для других целей. Во Франции даже раньше, чем в Англии, королевские доходы использовались для организации общественных работ, для развития промышленности и вовлечения земельной аристократии в блистательную и роскошную жизнь королевского двора в Версале, подальше от их прежней жизни феодальных магнатов, держателей значительной политической власти. Позднее рост демократических политических институтов сделал урну для голосования непосредственным источником политической власти и создал механизм приобретения и удержания власти -- направлять средства на субсидирование интересов разнообразных политических групп. Отношения между сферами политики и экономики можно анализировать методами политической теории или методами экономической теории. Фредерик К. Лейн предложил краткую версию экономического анализа:

Военная специализация появилась очень рано в истории разделения труда, и воины очень рано организовались в большие предприятия. Преимущество в масштабах было очень важным для осуществления насилия, особенно когда приходилось конкурировать с соперничающими предприятиями по использованию насилия, или основывать территориальную монополию. Для экономического анализа правительственной власти этот факт является основным: отрасль, управляющая насилием, использующая насилие, являлась естественной монополией, по крайней мере, в территориальном аспекте. Внутри определенных территориальных границ монополия делала предоставление такого рода услуг намного более дешевым... Монополия на использование силы на компактной территории позволяла предприятиям, производящим защиту, усовершенствовать свою продукцию и производить ее с меньшими издержками. [Фредерик Лейн написал ряд статей, в которых функция защиты трактуется как услуга, предоставление которой может быть проанализировано обычными средствами экономической теории. Цитируется статья: Frederic С.Lane, "Economic Consequences of Organized Violence", Journal of Economic History 18 (1958): pp. 401--417, reprinted in Venice and History: The Collected Papers of Frederic C. Lane. Edited by a committee of colleagues and former students (Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1966), pp. 412--428.]

С точки зрения экономической теории можно предполагать существование некоторого максимума в пропорциях раздела произведенного дохода между держателями политической власти и самим хозяйственным сектором: уровень экспроприации, за которым дополнительные изъятия ведут к сокращению доходов политической сферы.

Поиск этого максимума начинается с наблюдения, что некоторые правительственные услуги увеличивают произведенный доход, за вычетом соответствующих издержек, и что изъятия средств для оплаты этих услуг не оказывают негативного влияния на объем производства. Хозяйственный сектор требует, например, защиты от бандитизма и упорядочения методов разрешения своих внутренних конфликтов, и в той мере, в какой правительственные услуги обходятся дешевле, чем, если бы их взял на себя сам хозяйственный сектор, они благоприятствуют росту производства. С другой стороны история свидетельствует, что монопольные держатели вооруженной власти стремились извлекать средства существенно превосходившие издержки на предоставление или приобретение защиты.

Правительства оказывают влияние на экономический рост через созданные и поддерживаемые ими права собственности [см.: Frederic С. Lane, "The Role of Governments in Economic Growth in Early Modem Times", Journal of Economic History 35 (March 1975): pp. 8--17; and Douglass C. North and Robert Paul Thomas, "Discussion", ibid., pp. 18--19]. Например, люди не очень склонны вкладывать средства в дорогостоящие предприятия, если нет уверенности, что плоды инвестиций достанутся инвестору. Вопрос о правах собственности не сводится к простой охране законности и порядка: проблема, скорее, в том, чтобы так сформулировать законные права и обязанности, чтобы выгоды и издержки хозяйственных действий доставались по возможности тому, кто действует. Хотя при хорошем исполнении эта услуга создает значительные экономические преимущества, издержки на нее невелики, и правительство, которое взимает за это значительные суммы, просто реализует возможности, создаваемые монополией силы.

Поощряя торговлю, правительство также вносит вклад в увеличение производства. Мы уже затрагивали вопрос о важности торговли для экономического роста. Норт и Томас обобщили ее свойства как источника богатства:

Сам процесс торговли порождает богатство, поскольку блага переходят от одного, который ценит их меньше, к другому, который ценит их больше. Обе стороны добровольного обмена улучшают свое положение. Более того, существование торговли делает возможной специализацию и сокращает издержки изобретений и инноваций, что, в свою очередь, увеличивает богатство общества. ... Если торговля возможна, на обеспечение средств к существованию потребуется меньше ресурсов, чем в ее отсутствии. Со времен палеолита человек улучшал свой экономический удел с помощью торговли. Краеугольным камнем серьезного изучения экономического прошлого людей должны быть выгоды торговли. [North and Thomas, "Discussion", p. 18]

Правительства участвуют во множестве благоприятных для торговли начинаний: от выпуска денег, используемых как средства обмена, до стандартизации продуктов, содержания гаваней, маяков и строительства дорог.

Четвертая разновидность правительственного участия в хозяйственной жизни -- это содержание школ и университетов, которые поднимают образовательный уровень рабочей силы и через это способствуют росту производства.

Правительственные поборы могут негативно повлиять на хозяйственную деятельность, когда политический сектор изымает средства на виды деятельности, не имеющие отношения к хозяйству. Кроме того, правительство обременяет хозяйство отчасти за счет издержек регулирования, налагаемых на хозяйственную жизнь государством. Такие формы регулирования, введенные с ориентацией на благо одного сегмента общества, могут ложиться дополнительным бременем на другие сегменты. Кроме того, избыточное регулирование может стать причиной торможения экономического роста. Благодаря своему контролю над армией политические власти имеют возможность присваивать какую угодно долю произведенного продукта, и, если эта доля окажется чрезмерной, им придется испытать некоторые негативные последствия [Richard Bean, "War and the Birth of the Nation State", Journal of Economic History 33, " 1 (March 1973): pp. 203--221]. Общее производство может сократиться, при этом часть производителей могут перейти под юрисдикцию менее требовательного государства, а результатом будет относительный рост военной мощи этого менее требовательного государства.

Отсюда вовсе не следует, что существует исчислимый уровень правительственного изъятия, при котором богатство держателей политической власти делается наибольшим, так что большее или меньшее изъятие отзовется сокращением правительственных доходов. Помимо трудностей такого рода вычислений, допустимый максимальный уровень явно больше в краткосрочной перспективе, чем в длительной. Западный опыт свидетельствует, что, когда речь не идет о ситуации войны, само представление об уровне изъятия есть концепция почти исключительно краткосрочная: правительство, забирающее у хозяйственного сектора меньше, чем само вносит в общее производство, через одно-два поколения вполне может начать получать доходы большие, чем правительство, которое изымает из своего хозяйственного сектора существенно больше.

Экономисты привыкли полагать, что существуют некие внешние пределы производства, достигаемые при наиболее благоприятных условиях, известных технологам и экономистам. Мы рассматривали предельные ограничения на возможности правительства присваивать плоды произведенного экономикой: падение производства по мере того, как изымаемая правительством доля дохода все больше превышает оказываемые им услуги, пока не наступает теоретический предел, когда держатели политической монополии на насилие не дойдут до полной экспроприации производимого дохода, что влечет за собой нулевой объем производства, нулевые поступления в бюджет, прекращение снабжения войск, а значит -- политический и социальный хаос. В действительности постфеодальные западные правительства лишь изредка доходили до крайностей в отношениях с хозяйственным сектором. Как и сегодня, политиками руководило желание добиться роста материального благосостояния, но при обоюдном согласии, что взносы политического сектора будут состоять в содействии торговле и производству, а не в усилении государственного контроля или простом захвате торговли и производства. Благодаря этому существовала ориентация скорее на сотрудничество, а не на конфронтацию, и лидеры политической и хозяйственной жизни часто заключали взаимовыгодные союзы. [Для примера см. McNeill, "Intensified Military-Industrial Interaction, 1884--1914", chap. 8, in his Pursuit of Power, pp. 262--306.]

После Великой депрессии и второй мировой войны отношения между политическим и хозяйственным секторами стали менее деловыми и более конфронтационными -- главным образом из-за того, что у политиков изменилось понимание ситуации. Почти по всему миру шли эксперименты с полным поглощением хозяйственной жизни политикой, и демократические общества Запада приняли вариант политики, ориентированной на групповые интересы, в которой власть попала в руки достаточно больших, способных выбрать себя на властные позиции коалиций, нацеленных на то, чтобы за счет всего остального общества создавать благоприятные условия для своих участников. Аргументы в пользу консолидации экономики и политики, оправдывающие притязания коалиций интересов, может быть, и не лишены достоинств, но эти достоинства трудно оценить без отказа от собственных убеждений. Скептики склонны видеть в этих аргументах призыв к переходу от демократии к клептократии (власть воров -- прим. переводчика), другие видят в этом переход от системы, основанной на алчности, к справедливому обществу. Как бы то ни было, в предыдущих главах этой книги мы развили аргументы в пользу того представления, что воздействие такого рода политики на материальное благосостояние населения, в том числе (и даже в первую очередь) на положение многих официальных подопечных этой системы, будет негативным.

Хотя тенденция к расширению роли государства бесспорна, история дает множество примеров того, как бесследно исчезают приливы всяких движений, и есть основания полагать, что и с этой будет так же. Демократия позволяет участникам хозяйственной жизни воспротивиться консолидации экономики и политики, восстать против власти коалиций групповых интересов. Кроме того, и в тоталитарных, и в демократических обществах есть древние возможности выразить свой протест с помощью миграции, уклонения, контрабанды, черных рынков и пр. В мире, разделенном на национальные государства, возможно и то, что положительный пример обществ, не слишком сильно обирающих хозяйственный сектор, и отрицательный пример других, поступающих наоборот, породит политические аргументы, которые не удастся игнорировать, даже если у правительства будет полный контроль над средствами информации.

Вполне реалистично предположение, что преувеличенная вера в возможность правительств увеличить материальное благосостояние создала больше беспорядка и смут в политике, чем в хозяйственной жизни. Существовавшая в XIX веке автономия хозяйственных отношений отражала разделение труда между властью политической и экономической, которое должно представляться современным политическим лидерам почти идиллией, потому что сами они опутаны неисполнимыми экономическими обязательствами, от которых нельзя отказаться, и задавлены своей неспособностью обеспечить финансирование и управление традиционными правительственными функциями. Попытки управлять хозяйством влекут усиливающиеся год за годом чувства бессилия и никчемности, которые должны, в конце концов, истощить энергию, инициативу и нравственный потенциал лидеров. Может быть, в том, что социалисты Западной Европы уже переопределяют социализм так, что в результате сокращаются их личная вовлеченность и ответственность за управление производством и распределением, сказывается молчаливое признание этих трюизмов. Будущее покажет, что это на самом деле -- случайное отклонение или начало новой тенденции.

Организационные эксперименты и политика

Характерное для западного капитализма обилие организационных моделей не случайно возникло в период значительной огражденности хозяйственной жизни от политического вмешательства. Похоже, что существует упорная несовместимость политических и экономических критериев организации. Многие инновации, доказавшие свою полную экономическую эффективность, наталкивались на попытки объявить их незаконными: акционерные компании, универсальные магазины, пересылка товаров по почте, цепь однотипных магазинов, тресты, вертикально интегрированные предприятия, банковские отделения, конгломераты, транснациональные корпорации. В то же время некоторые формы организации, которые имели только слабые признаки экономического успеха, получали политическую поддержку при явной обременительности для экономики. Так обстояло дело с кооперативами, с некоторыми формами финансовых институтов, а в Западной Европе и Японии с малыми фермами и небольшими розничными магазинами.

Общая причина враждебных политических реакций на организационные инновации укоренена в демократической политике. Как правило, на первых порах организационная инновация приносит значительные выгоды малому числу инициаторов и всей совокупности потребителей, но при этом каждый отдельный потребитель получает немного. Одновременно она угрожает благополучию ряда людей, приверженных сохранению статус-кво. Чем важнее инновация для потребителей в целом, тем серьезнее она угрожает существующим фирмам и их служащим, и тем вероятнее они сорганизуются для политического противодействия. По политическим критериям вполне разумно благоприятное отношение к требованиям малых групп, потребности которых столь сильны, что они способны сорганизоваться и работать для достижения своих целей, даже если это идет в ущерб большим группам, заинтересованность которых не столь велика, чтобы организовать сопротивление. В командных экономиках организационные инновации сталкиваются с особыми политическими препятствиями. Организационные инновации почти по определению представляют собой изменения в распределении власти и ответственности внутри организации. В командных экономиках следует ожидать, что такие изменения натолкнутся на самое деятельное противодействие, разве что они будут направлены на увеличение власти и ответственности тех, кто уже находится у власти.

Другой причиной различий между политическими и экономическими критериями инноваций является то, что процесс принятия политических решений, по крайней мере, в демократиях, очень вербализован. Вербальный метод принятия решений предполагает продолжительные обсуждения, постановку все новых экспериментов для взвешенной оценки издержек и выгод, столкновение суждений экспертов, обращение раз за разом к разным политическим властям, каждая из которых может воспрепятствовать изменениям, призывы к переосмыслению и другие знакомые упражнения в правовой казуистике и искусстве принятия решений. Даже если бы в политике и на рынке действовали одинаковые критерии, общество, задерживающее внедрение инноваций на период достижения политического согласия, будет все больше и больше отставать от общества, которое этого не делает. Но критерии и не могут быть одинаковыми, поскольку метод вербального принятия решений -- это не просто процедурный прием. Он предполагает, что преимущества инновации достаточно понятны и предсказуемы, так что их можно сформулировать заранее и с такой убедительностью, что никакие эксперименты и не понадобятся. Сомнительно, чтобы многие из важнейших организационных инноваций Запада (или любого другого общества) смогли преодолеть политическое сопротивление при таких критериях. При всех достоинствах политических методов принятия решений, их внедрение в сферу хозяйственных отношений обернулось бы чрезмерно дорогостоящим замедлением экономического роста Запада.

Организационные эксперименты, сыгравшие большую роль в развитии западных экономических институтов, были экспериментами весьма особого рода -- они были ориентированы на прибыльность предприятий, действующих на капиталистическом рынке. Предприятия принимали или отвергали предлагаемые организационные изменения в соответствии со своими оценками ожидаемых издержек и продаж. Изменения приживались и распространялись, если внедрившие их предприятия выживали и росли, как и бывает с прибыльными предприятиями на капиталистических рынках. Благодаря этому успешные эксперименты сами себя тиражируют: они замещают прежние формы организации без задержки на словесные дебаты. Когда вместо провала или успеха организационного эксперимента возникают политические критерии, вероятность внедрения новых форм организации и устранения прежних резко уменьшается.

Сравнивая две экономические системы, одну, в которой используется рыночный подход к принятию или отклонению организационных нововведений, и другую, в которой используется политический метод обсуждения и доказывания, нельзя не отметить, что последняя обречена на отставание в процессе внедрения новшеств, и будет нередко отвергать все то, что способно повысить уровень материального благосостояния.

Организационные эксперименты после 1914 года

Не стоит предполагать, что с появлением принадлежащей публике корпорации организационные эксперименты прекратились. Процесс организационного экспериментирования редко порождает что-либо столь же важное, как принадлежащая публике корпорация, но он никогда и не прекращается полностью. Многофилиальные корпорации, конгломераты и поглощения -- это все недавние, возникшие после 1914 года организационные эксперименты, и сравнительно успешные.

Организация больших промышленных корпораций претерпела значительные изменения между 1920 и I960 годами, когда стало обычным разделение принятия стратегических решений и стратегического управления и оперативного контроля и управления. [Оливер Вильямсон (Oliver Williamson, "Organizational Form, Residual Claimants, and Corporate Control", Journal of Law & Economics 26 (June 1983): pp. 351--366) отдает честь осознания этого изменения и его важности Альфреду Чандлеру (Alfred D. Chandler, Strategy and Structure (Cambridge: MIT Press, 1962). Вильямсон отмечает, что хотя деловая практика такого разделения управленческих функций на сорок лет опередила соответствующее развитие организационной теории, сейчас можно истолковать ее в терминах У. Эшби, показавшего, "что все адаптирующиеся системы, обладающие способностью качественно и количественно варьировать реакции, должны характеризоваться наличием двойной обратной связи. Количественные отклонения регулируются через первичную цепь обратной связи (через оперативное управление), в рамках наличествующих правил принятия решений. Качественные отклонения предполагают более длинную цепь приспособительных реакций, в ходе которых во второй (или стратегической) цепи обратных связей вырабатываются новые правила". ("Organizational Form", pp. 353--354)] Функции управления были "децентрализованы" и переданы более или менее автономным подразделениям материнской корпорации. Отсюда было уже сравнительно недалеко до "концепции фирмы как управляющей структуры, а не как производственной функции". Вильямсон предполагает, что именно эта концепция привела к идее предприятия как конгломерата, которая начала реализовываться в 1960-х годах. С его точки зрения, в конгломерате "полезно видеть эволюционное уточнение концепции управления, сводящееся к тому, что организационные принципы, обеспечивающие контроль управленческих решений и оперативную интеграцию изначально многофилиальной структуры, были распространены на управление вновь приобретенными активами" [Williamson, "Organizational Form", pp. 362--363].

Поглощение корпораций стало значимым фактором в оперативном и финансовом управлении корпорациями в 1970-х годах, примерно через десять лет после развития конгломератов. Поглощение стало возможным благодаря тому, что фирмы, создавшие действенные "структуры управления", нередко были уверены, что способны контролировать новые, приобретенные на открытом рынке, подразделения фирмы столь же эффективно, как и уже существовавшие. Поглощения проходят тот же путь развития, что и все значительные организационные инновации. Они уже породили споры, результат которых, видимо, будет зависеть от того, будут ли они разрешены политическими форумами или рынками. Результатом тактики поглощений уже стали изменения в организации предприятий: директораты начали дополнять уставы корпораций положениями (bylaws), которые предотвращают увольнение дирекции новыми собственниками и, таким образом, существенно уменьшают зависимость менеджеров от акционеров. Такие корпорации конкурируют на фондовых рынках с другими, менеджеры которых не столь хорошо укрепили свое положение, и их относительный успех поможет прояснить давнишние вопросы о значении и роли контроля со стороны акционеров.

Филиальная форма организации, конгломераты и поглощение через скупку контрольного пакета акций -- представляют собой этапы развития организации сравнительно большой принадлежащей публике корпорации. Они входят в главную традицию организационных инноваций, в том смысле, что им активно противостоят те, кто уже обладает политической и экономической властью.

Самыми поразительными новшествами в организации предприятий меньшего масштаба были лицензионные (franchise) системы и "хай-тех" корпорации. Лицензионные системы более важны, поскольку в их рамках работает большее число людей. Они сочетают преимущества низких издержек на делегирование полномочий -- собственник сам управляет предприятием -- с низкими информационными издержками на сбыт на общенациональном рынке.

"Хай-тех" корпорации, имеющие целью эксплуатацию новых технологий, управляются учеными или инженерами и финансируются готовыми к риску инвесторами. Как форма организации, такие корпорации представляются идеально пригодными для уменьшения социального риска экспериментов по внедрению новых технологий. У них есть все стимулы, чтобы найти выгодные сферы применения таким технологиям, и вместе с тем издержки от неизбежных неудач не могут быть умножены стремлением бюрократов прикрыть провал вливанием денег, вместо того, чтобы честно признать неудачу.

Возникновение "хай-тех" корпораций является аспектом осознанной и обоснованной в последние годы деловой стратегии, -- поиска ниш. Мы уже отмечали, что множество малых предприятий нашли свои ниши в американском хозяйстве, и нередко в тех же отраслях, в которых господствуют очень большие предприятия.

В более широком смысле, продолжающиеся организационные эксперименты воздействуют не просто на судьбу отдельных фирм, но на структуру капиталистической экономики в целом. Экспериментирование отдельных фирм складывается в постоянно меняющиеся ответы на вопросы о том, чем определяется существование рынка или отрасли; распределение фирм, обслуживающих рынок, по размеру;

пучки функций, которые должны присутствовать в деятельности этих фирм -- от поставки сырья до розничной торговли. И когда мы пытаемся анализировать основные системы национального хозяйства, от транспортной сети до распределения продуктов питания, мы обнаруживаем, что непрерывные организационные эксперименты фирм, образующих эти системы, и их потребители воздействуют на организацию и функционирование самих систем.

Предприятия, принадлежащие инвестору, и кооперативы

Уже более ста лет кооперативы претендуют на роль альтернативы капиталистической собственности на предприятия. Для тех, кому не по душе как капитализм, так и эксцессы реального социализма, так же как и для тех, кто просто устал от противоборства труда и капитала, кооперативы представляются выходом из положения. Перед первой мировой войной в Германии и в скандинавских странах даже часть тех, кто считал себя марксистами, видели в кооперативах наиболее вероятный путь к социализму.

Если мы правы, считая, что свобода образования новых предприятий является фундаментальнейшей характеристикой западной системы хозяйствования, тогда следует ответить на исторически и логически интересный вопрос: почему, несмотря на легкость образования кооперативов, подавляющее большинство предприятий принадлежат инвесторам? Почти повсеместно кооперативы получают правительственные субсидии или в прямой форме, или в виде налоговых льгот; пенсионные и профсоюзные фонды располагают значительными капиталами, которые могут быть использованы для создания кооперативов. Почему же кооперативная форма организации не используется намного шире, чем сейчас?

Ответы на эти вопросы различны для больших и малых предприятий. Для больших предприятий правдоподобное объяснение заключается в том, что принадлежащие публике корпорации, с легко продаваемыми и покупаемыми акциями, имеют более дешевый доступ к капиталу и более эффективно контролируют организационные издержки, чем предприятия, в которых доля в собственности может принадлежать только служащему, менеджеру, поставщику или потребителю. Кроме того, само привязывание права собственности к статусу потребителя, поставщика или служащего далеко не каждому покажется идеальным способом обеспечения стратегической гибкости и распределения рисков. Для малых предприятий преобладание случаев, когда собственность принадлежит инвестору, может быть объяснено большей легкостью формирования предприятий, принадлежащих инвестору-менеджеру-учредителю, по сравнению с ситуацией, когда нужно обеспечить участие группы служащих, поставщиков или потребителей. Несколько дальше мы подробнее рассмотрим эти моменты.

В терминах теории организации предприятие или фирма в общем случае представляют собой отношение между менеджерами, распорядителями капитала, служащими, потребителями и поставщиками. [Рассмотрение покоится на модели фирмы Барнарда-Саймона, развитой для ситуации, описываемой в работе James G. March and Herbert A. Simon, Organizations (New York: John Wiley & Sons, 1958), chap. 4, pp. 84--111. См. также выше в главе 6 раздел "Инкорпорация кооперативов и неприбыльных предприятий".] Отношение это в основе своей является сотрудническим, кооперативным в том смысле, что все группы участников рассчитывают на выгоду от кооперации с остальными участниками.

Эти выгоды представляют собой продукт совместной деятельности всех групп участников, и, как во всех случаях совместной деятельности, здесь отсутствует бесспорно справедливый способ выделить долю каждого участника. Это вносит в отношения элемент конфликта. В теории рыночная система разрешает конфликт, предоставляя каждому участнику ту часть, которой можно его привлечь к делу, и величина этой части зависит от имеющихся у остальных участников альтернатив. Функция управления включает переговоры об условиях участия в деле с инвесторами, служащими, поставщиками и потребителями.

Для организации предприятия решающим фактором является то, что поток денег почти никогда не обеспечивает точного равенства между поступлениями от потребителей и выплатами другим участникам. Универсальным решением стало принудительное уравновешивание, то есть соглашение о том, что одна группа участников будет получать в возмещение своего участия остаточный доход, возникающий после того, как все остальные участники получили положенное им по контракту. Этот остаточный доход может представлять собой либо весь доход этой группы, как в случае с держателями обычных акций, либо часть дохода, как в кооперативах. В соответствии с обычным определением только группа владельцев имеет право на получение остаточного дохода.

Это вывод огромной практической значимости, так как он определяет отбор менеджеров на предприятии. По очевидным практическим причинам, право на остаточный доход включает право выбирать менеджеров. Управленческие решения решающим образом определяют величину остаточного дохода, и крайне маловероятно, что контракт, по которому одна группа входит в дело в обмен на право получения остаточных прибылей, а группа с противоположными интересами получает право выбирать менеджеров, будет добровольно одобрен первой группой. До сих пор эта связь между правом на получение остаточной прибыли и правом отбора менеджеров подчеркивалась недостаточно просто потому, что традиционно оба права воспринимались как составляющие единого права собственности, и при этом не осознавалось, что источники обоих прав имеют существенно разные истоки в условиях соглашения между участниками предприятия. Стоит добавить, что при социализме право на остаточную прибыль и право назначать менеджеров столь же нераздельны, как и при капитализме. В советской версии социализма оба права принадлежат государству. В югославском варианте государство получает фиксированный доход за предоставление капитала и оборудования, а оба права принадлежат служащим.

В целом существуют шесть форм собственности и пять возможных типов кооперативов, различающихся тем, что право собственности может принадлежать управляющим, инвесторам, поставщикам, служащим, потребителям или государству.

Единственная отличительная черта кооперативов, принадлежащих инвесторам, заключается в том, что здесь участие в собственности свободно отчуждаемо, и покупателем этой доли может быть кто угодно: менеджер, служащий, потребитель или поставщик предприятия. Однако кооперативы других типов могут получать капитал с помощью облигаций или других форм фиксированных кредитных обязательств, включая даже привилегированные акции, дивиденды по которым выплачиваются до выплаты каких-либо дивидендов группе собственников. Таким образом, хотя свободная продаваемость акций может обеспечить более дешевый доступ к капиталу, по обсужденным в главе 7 причинам получить преимущества от продаваемости акций можно и в условиях, когда доход по акциям не связан с остаточным доходом предприятия. Следует только иметь в виду более тонкий момент, что издержки на капитал, состоящий из долговых обязательств (право на фиксированный доход) и обычных акций (право на остаточный доход) меньше, чем когда капитал состоит из ценных бумаг только одного вида. Получается, что возможность свободной продажи прав на получение доли остаточного дохода должна обладать некоторыми финансовыми преимуществами для капиталоемких предприятий. Впрочем, очень часты случаи, когда не являющиеся капиталоемкими малые и средние предприятия также принадлежат инвесторам.

Продаваемость акций является также механизмом контроля риска делегирования полномочий. Привлечение и удержание инвесторов, а значит, и выживание предприятия, в значительной части зависят от рыночного спроса на ценные бумаги корпорации. Хотя спрос на акции зависит от множества причин, прошлые и ожидаемые показатели прибыли и роста обычно достаточно сильно влияют на курс ценных бумаг, чтобы дать директорам и главным менеджерам стимул избегать лишних расходов и беззаботных решений. Директора и менеджеры также заинтересованы в хорошем мнении экспертов по ценным бумагам, брокеров и профессиональных торговцев, коллективное мнение которых о перспективах развития корпорации и о качестве управления ею непосредственно определяет рыночный курс акций. Любой уважающий себя директор или менеджер корпорации будет отрицать, что для контроля над риском делегирования полномочий он нуждается в этих стимулах, но при этом согласится, что для некоторых других это полезно. Большие кооперативы, вроде компаний по взаимному страхованию жизни, сберегательных банков и больших кооперативов поставщиков и потребителей, легко попадают под контроль несменяемого совета попечителей, которые ответственны только перед самими собой, что повышает вероятность того, что издержки делегирования полномочий здесь контролируются не столь решительно, как в принадлежащих публике корпорациях. Но и это не объясняет большей распространенности инвесторской собственности на малых предприятиях, служащие или потребители которых могли бы контролировать работу менеджеров более эффективно.

Похоже, что для предприятий не столь крупных, чтобы принять форму открытого акционерного общества, лучше подходит другое объяснение. Для человека, размышляющего о создании нового предприятия, фирма, принадлежащая инвестору, представляется более легким проектом, и она привлекательнее для инвестора, чем другие формы. Проделанный Манкуром Олсоном анализ трудностей создания организаций, когда выгоды не оправдывают хлопот и расходов организатора, приложим к учреждению кооперативов [Mancur Olson, The Logic of Collective Action (Cambridge: Harvard University Press, 1965)]. Брокерские дома, учреждающие взаимные инвестиционные фонды в ожидании больших доходов и комиссионных от управления ими, представляют собой исключение, не сравнимое почти ни с чем в кооперативном секторе. Для сравнения, учредитель предприятия, принадлежащего инвестору, может получить значительную прибыль в случае успеха предприятия, просто оставив себе часть или всю предпринимательскую долю. Поэтому можно предполагать, что большее число больших или малых принадлежащих инвесторам предприятий выживет просто потому, что гораздо большее число их будет создано.

Другое возможное объяснение в том, что легче управлять предприятием на благо инвесторов, чем на благо любой другой группы возможных участников. Интересы инвесторов более согласуются между собой, чем у кого-либо еще. В самом деле, причины для конфликта между инвесторами почти ничтожны, если сравнить их с потенциалом конфликта между служащими, относительный вклад которых в совместный продукт почти невозможно определить, тем более что дезинформация в этой сфере очень популярна. Для служащих лучше предоставить распределение своих доходов и поощрений постороннему, не имеющему пристрастий к какой-либо группе служащих, даже если он будет предубежден против всех наемных работников в целом, чем передать это право в руки профсоюза или совета наемных работников предприятия. Хотя желательность того, чтобы согласованием конкурирующих притязаний на долю в фонде оплаты труда занимался посторонний посредник не обсуждалась, здесь может быть причина того, почему работники и их профсоюзы не занимались более активно созданием кооперативов.

Есть и другая возможная причина, о которой говорилось в главе 7. В постоянно изменяющемся мире, может быть, не столь уж разумно одновременно инвестировать и свою карьеру (свой человеческий капитал) и свои личные сбережения в одно и то же предприятие. Сторонники собственности наемных работников на средства производства, в том числе наниматели, активно пытающиеся продавать акции собственным работникам, редко упоминают о важности диверсифицировать риск, чтобы не попасть в положение сталелитейщиков, которые обнаружили, что их рабочие места исчезают одновременно с сокращением доходов компаний и, соответственно, с падением цен на их акции. Короче говоря, если уж рабочим следует платить столько, чтобы они смогли оставить статус пролетариев ради положения собственников, им следует настоятельно порекомендовать не вкладывать средства в бизнес своего нанимателя, а подыскать другие формы вложений. Та же самая потребность в диверсификации подталкивает основателей и владельцев преуспевающих фирм к их акционированию. Это также помогает объяснить, почему менеджеры не выкупают свои компании чаще, чем они это делают.

Югославская экономика экспериментировала с вариантом кооперативов наемных работников, где работники выбирали менеджеров принадлежащих государству предприятий. Факты свидетельствуют, что кооперативы наемных работников создают целый ряд ошибочных стимулов. Так, существуют стимулы: увеличивать текущий доход работников за счет высоких цен, что ведет к ограничению производства; ограничивать прием новых работников, чтобы не увеличивать число претендующих на долю в прибыли; отдавать предпочтение капиталоемким методам производства перед трудоемкими, даже когда есть безработица; получать капитал в кредит, вместо того чтобы вкладывать в дело собственные доходы. Работники предпенсионного возраста особенно противятся реинвестиции доходов, поскольку им не дождаться выгод от реинвестирования. [Более подробное рассмотрение югославского опыта и опыта предприятий, принадлежащих наемным работникам см.: John M. Montias, The Structure of Economic Systems (New Haven: Yale University Press, 1976), pp. 236--242.]

Кроме того, хотя рабочая собственность стимулирует рост групповой производительности, со стимулами для отдельных работников все не так уж ясно. Отдельный работник может подсчитать, что если он лично не будет уж очень стараться, вряд ли работающие рядом будут на него в сильной претензии, а связь между его усердием и успехом всего предприятия слишком незначительна, чтобы принимать ее во внимание. Давление со стороны коллег может заменить надзор со стороны менеджеров, но оно может работать и в другом направлении, особенно на предприятиях со многими отделениями, где группы коллег составляют только малую часть занятых.

В поисках объяснения того, почему подавляющее большинство предприятий принадлежат инвесторам, мы, пожалуй, чрезмерно сконцентрировались на преимуществах этой группы собственников и на недостатках всех других. Выживание некоторых предприятий, принадлежащих другим группам собственников, свидетельствует, что при каких-то обстоятельствах их преимущества перевешивают их же недостатки. Стимулы наемных работников, ставших владельцами собственного предприятия, хорошо известны, хотя и не бесспорны. Потом, многие кооперативы воодушевляет уверенность, что их члены (потребители, служащие, фермеры и т.д.) должны были противостоять экономическим силам, способным навязать нечестные условия торговли. Таким образом, кооперативы представляют собой форму само-помощи для тех, кто считает, что на рынке ему противостоят монополисты. Даже когда такое представление ошибочно или когда было бы дешевле иметь дело с монополией, члены кооператива могут компенсировать дополнительные издержки чувством гордости за то, что они не дают себя в обиду. В экономике с безличными рынками, деятельность которых редко бывает прозрачна, доступность такой формы само-помощи очень важна. Кооперативы часто кажутся антикапиталистическими организациями, но в каком-то смысле они воплощают самую сущность капитализма, поскольку позволяют сравнительно небольшим группам стремиться к своим, независимо выбранным целям. Стоит лишь чуть задуматься, чтобы понять, насколько несовместима кооперативная само-помощь с целями плановой или командной экономики.

Сравнение форм организации

Мы пытались найти объяснение экономическому росту Запада в его же экономической истории. После 1917 года история социалистической экономики поставляет материал для сравнений, позволяющий еще сильнее высветить некоторые источники экономического роста. Здесь мы затронем только два момента. Во-первых, очень многое препятствует тому" чтобы делать на основании таких сравнений надежные, достоверные выводы. Во-вторых, социалистический опыт в целом подтверждает наше предположение, что Запад многим обязан экспериментальному, прагматическому подходу к организации хозяйственной жизни.

При сравнении экономических систем крайне трудно установить, что же на самом деле служит истинной причиной различий результатов экономической деятельности. Нет бесспорного способа определить, какие из бесчисленного множества различий между хозяйственными системами СССР и США являются важнейшими причинами разных результатов хозяйствования.

Сопоставление экономических моделей свободного рынка и социалистического хозяйства -- дело не трудное просто потому, что экономические модели создаются, чтобы облегчить понимание. Сравнение реальных экономических систем есть дело крайне сложное, поскольку эти системы возникают в результате исторических процессов, которые не были сознательно спроектированы и определенно созданы не так, чтобы облегчить их понимание. Мы начнем рассмотрение нескольких проблем, возникающих при сравнении реальных систем хозяйства, с анализа явного обмана.

1. Парадная идеология и глубинный смысл

Стало обычным утверждение, что СССР, Восточная Германия, Польша, Болгария и другие страны восточного блока далеки от марксизма. Как сформулировал Александр Гершенкрон, "вся история Советской России ... это история отхода от марксизма". [Ответ Александра Гершенкрона на комментарий Альберта О. Хиршмана к тезису Гершенкрона: "идеология как системный фактор", глава 9 в Comparison of Economic Systems, Alexander Eckstein, ed. (Berkeley: University of California Press, 1971), p. 298. Гершенкрон продолжает далее: "Профессор Хиршман правильно говорит о "долгожданном отказе германской социал-демократической партии от ортодоксального марксизма", но ему следовало бы добавить, что советский большевизм от марксизма (ортодоксального или нет) все еще не отказался".] Несомненно, что можно с такой же убежденностью утверждать, что только Лихтенштейн и, быть может, Швейцария сохранили настоящий капитализм. Утверждение, что почти все так называемые социалистические и капиталистические страны виноваты в отходе от идеального образца, свидетельствует только о том, что в этих странах в ходу идеология с двойным дном -- одна служит для выбора реального поведения, а другая есть орудие в социальном конфликте. Как говорит тот же Гершенкрон:

Особенность социальных наук в том, что объекты наших исследований (в отличие от камней, остающихся немыми для геолога) непрерывно что-то утверждают о себе. Это и благо, и проклятье, источник понимания и заблуждений. Исследователь общества должен отделить зерна истины от плевел обмана. Идеологическая литература в значительной степени посвящена той же проблеме. В то же время исследователь общества не может ограничиться задачей "обличения" идеологии как орудия лжи. Поскольку действия человека подчинены мозгу, то есть -- идеям, стремящийся к пониманию социальных действий ученый должен попытаться понять идеи или комплексы идей, то есть идеологии, которые направляют действие: истинные идеологии, действенные, но спрятанные за фасадом ложных идеологий. [там же, с. 297--298]

Иными словами, трудна, но имеет смысл попытка сравнить две работающие системы хозяйства и попытаться вывести действенные принципы, которыми в действительности пользуются руководители хозяйства. [Интересное исследование на эту тему проделал Joseph S. Beriiner, Factory and Manager in the USSR (Cambridge: Harvard University Press, 1957), особенно глава 18 -- "Summary and Evaluation", pp. 318--329. Здесь автор рассматривает следующие виды незаконной практики руководителей предприятий, к которым приходится прибегать ради сохранения работоспособности системы, и которые молчаливо допускаются в определенных рамках: (1) стремление к занижению плановых показателей -- обеспечение безопасности; (2) достижение плановых показателей за счет понижения качества продукции, изменения структуры производимой продукции и тому подобных приемов; (3) использование толкачей для получения "всякого рода дефицитных материалов и оборудования через использование личных связей и взяток" (p. 319).] Представляет интерес сравнение двух теоретических систем, таких как экономика конкурентных рынков и социалистическая экономика, а для многих целей полезно сравнение реального хозяйства с теоретической моделью, созданной для его объяснения. С другой стороны, совершенно бесплодно сравнение экономики реального социализма с теорией совершенной капиталистической конкуренции или экономики реального капитализма с теоретической экономикой социализма. Когда пытаются преобразовать экономику в соответствии с некоторой теоретической моделью, теоретические принципы обретают историческую плоть и создают, а может быть вскрывают различие между действенным стержнем идеологии и ее фасадным прикрытием. Нельзя сказать, что без эксперимента нам не узнать, что представляет собой реальное воплощение теоретической модели. Теоретическая модель хозяйства почти всегда представляет собой идеологический фасад, и нам следует помнить утверждение Гершенкрона, что этот фасад, пусть даже и не преднамеренно, может оказаться совершенно фальшивым.

2. Различие смыслов, порождаемое различием контекста: "прибыли"

Различие в употреблении слова прибыль при капитализме и социализме послужит нам примером как ловушек, подстерегающих все попытки сравнения различных систем хозяйствования, так и трудностей понимания деталей, обуславливающих разницу в эффективности при различных способах организации. В обеих системах термин прибыль обозначает часть дохода, остающуюся после оплаты издержек. Мы опускаем различия, связанные с несовпадением методов бухгалтерского учета доходов и издержек. В обеих системах показатели прибыли включают в бюджет предприятия ради удобства контроля и оценки действительных успехов, а также для оценки работы управляющих. Опрометчивые исследователи советского хозяйства могут отсюда заключить, что там прибыль служит стимулом примерно так же, как и при капитализме. Но так ли это?

На типичном капиталистическом предприятии, где прибыль, то есть остаточный доход, используется для оплаты услуг капитала (в отличие от услуг труда и материальных ресурсов), отношение прибыли к объему инвестиций служит главным критерием размещения капитала. Капитал вкладывается туда, где он всего более нужен, если судить по возможной прибыли. Таким образом, остаточные доходы (или прибыли) определяют направление инвестиций.

В советской системе подобные связи между остаточными доходами и размещением капитала отсутствуют. В советской экономике источниками капитала являются: сами прибыли, налоги, средства сберегательных и иных банков и поступления от продажи облигаций. Но главное различие -- это роль прибыли на вложенный капитал. В рыночной системе, при росте спроса на уже производимый продукт цены на него начинают расти, а с ними увеличиваются и прибыли, что и стимулирует направление дополнительного капитала (и дополнительного труда) на расширение производства данного продукта. Когда спрос на какой-либо продукт падает, первоначальным результатом бывает сокращение цен на него и уменьшение прибылей, что поощряет перемещение капитала (и труда) в производство иных продуктов.

В действительности рынки реагируют на предпочтения потребителей не столь уж совершенно, но это несовершенство ничтожно по сравнению с происходящим в советской системе, потому что там размещение капитала зависит исключительно от целей и решений государственной власти, а не от потребительских предпочтений. Суждения и расчеты планировщиков о том, что действительно нужно обществу, могут быть лучше или хуже, чем суждения потребителей, но система-то создана для воплощения суждений планировщиков. Эти суждения воплощаются в плановых показателях объема производства. Выполнение или перевыполнение плановых заданий есть главная цель советских менеджеров, от этого зависят их премиальные. Капитал инвестируется так, чтобы сделать возможным выполнение плановых заданий. Если плановые задания могут быть выполнены только с убытком или с малой прибылью, в бюджет закладывается этот низкий уровень прибыльности или убытков и по этим показателям оценивается работа менеджеров. Таким образом, предприятие двумя барьерами отделено от влияния потребителей: во-первых, оно должно продавать свою продукцию по фиксированным ценам, не зависящим от колебаний спроса; во-вторых, направление и объем производства не зависят от прибыли, получаемой при продаже продукции потребителям.

В рыночных хозяйствах уровень прибыльности различных видов продукции стремится к выравниванию, поскольку производство высокоприбыльных продуктов растет и цены на них падают, а производство низкоприбыльных -- падает и цены на них поднимаются. Советская система не использует принципа выравнивания прибыльности в качестве критерия планирования, поскольку такой критерий ограничил бы свободу плановых органов определять состав и объемы производства и сделал бы потребительские предпочтения фактором планирования.

Стоит мимоходом отметить одно из следствий такого порядка. Стояние в очередях стало основным занятием российских потребителей -- главным образом потому, что производство не ориентировано на удовлетворение потребительских потребностей, но также и потому, что повышение цен на дефицитные товары для уравновешивания спроса и предложения, даже несмотря на то, что прирост доходов достался бы государству, считается идеологически неприемлемым. Очереди представляют собой альтернативу ценам рыночного равновесия. Должно быть, власть имущих меньше беспокоят очереди, чем разумные цены и рост прибылей на государственных предприятиях, производящих дефицитные товары, хотя постороннему наблюдателю такое предпочтение представляется довольно странным.

Другое различие между двумя системами в том, что прибыли возникают при существенно разной свободе действий управляющих. В СССР, как и в средневековой системе, цены на сырье и производимую продукцию, как и величина заработной платы -- фиксированы. Как набор оборудования, так и соотношение между используемыми трудом и капиталом, в основном, определяются на стадии строительства завода, и не могут быть изменены директором. Поскольку и объем производства, и цены на продукцию фиксированы, советские менеджеры могут повышать прибыль только за счет снижения издержек. Сокращение издержек в таких условиях возможно за счет выжимания большего количества труда из рабочей силы, сокращения материалоемкости, снижения качества или изменения структуры производства в пользу продукции с меньшими удельными издержками. Из-за хронического дефицита потребительских благ наказания за использование таких методов снижения издержек следуют не столь быстро и бывают не столь суровыми, как это было бы в ситуации, где потребителям есть из чего выбирать. Те же методы доступны и капиталистическому менеджеру, но у его потребителей существенно более широкий выбор. Важнейшее различие в том, что в распоряжении капиталистического менеджера есть и другие методы повышения прибыли, такие как: поиск более дешевых источников снабжения; увеличение цен на самые дорогостоящие виды продукции; замена дорогого сырья на более дешевое; инвестирование капитала для сокращения издержек производства; внесение конструкционных изменений; изменение самой производимой продукции.

В СССР в менеджере видят главным образом человека, обеспечивающего выполнение плана, имеющего право на принятие незначительных решений при непредвиденных осложнениях (недопоставка сырья и материалов). При этом возможно использование неформальных или даже противозаконных ходов. То, что для советского администратора стоит на грани закона, есть прямая сфера деятельности капиталистического менеджера, который только отчасти является администратором. В первую очередь он маклер, управляющий постоянно меняющимися наборами обменов между взаимно противоречивыми возможностями снабжения и сбыта, который должен максимизировать доходы и минимизировать издержки, и таким образом максимизировать остаточный доход, то есть прибыль. Важнейший из осуществляющихся обменов -- между объемом используемого капитала и остаточными доходами. Капиталистический менеджер ответственен не просто за максимизацию остаточного дохода как такового -- при данной величине капитала, как в Советском Союзе; он управляет использованием капитала и созданием остаточного дохода так, чтобы получить наибольший уровень рентабельности на используемый капитал.

Прибыли в советской и капиталистической системах стимулируют осуществление поразительно разных видов управленческой деятельности, настолько разных, что невозможно утверждать, будто в обеих системах прибыль используется как стимул, если не объяснить, что она стимулирует очень разные виды деятельности. Советские менеджеры обладают гораздо меньшей свободой, чем капиталистические, потому что такое ограничение свободы требуется для поддержания принципа, что объемы производства и цены потребительской продукции есть предмет государственного усмотрения, а не рыночного выбора или суждения потребителей. Советских менеджеров прибыль подчиняет политическим решениям; капиталистического менеджера -- суждениям потребителей. Это далеко не то же самое.

Никто не станет утверждать, что советская система так же подчинена императиву прибыльности, как капиталистическая. Но часто утверждают, что она использует прибыль в качестве стимула, а значит, может использовать этот стимул для роста эффективности. Только постепенно, выясняя, насколько специфичны цели, достижение которых весьма особенным образом стимулируется с помощью прибыли, удается разрушить это заблуждение. [Более подробный анализ использования прибыли в СССР в середине 1950-х годов см. там же (chap. 5, "Profit as a Goal", pp. 57--74.)] Разумное сравнение двух систем крайне затруднено тем, что такие сравнительно простые понятия, как прибыль, имеют совершенно различное значение в контексте двух систем хозяйства.

3. Различия производительности или целей: поверхностные или глубокие?

Если измерять производительность и эффективность с помощью обычной статистики, даже весьма остроумно видоизмененной, советская система, несомненно, окажется менее производительной и менее эффективной, чем американская. [Примерами двух различных подходов к проблеме являются следующие работы: Robert W. Campbell, "Performance of the Soviet Economy: Productivity and Efficiency", chap. 4 in Robert W. Campbell, Soviet Economic Power: Its Organization, Growth and Challenge (Cambridge: Houghton Miflin Co., I960) and Abram Bergson, "Comparative Productivity and Efficiency in the Soviet Union and the United States", chap. 6 in Alexander Eckstein, ed., Comparison of Economic Systems.] Отсюда не следует, что эти различия просто отражают тот факт, что одна система капиталистическая (более или менее), а другая -- социалистическая (более или менее). Возможно, например, что два общества пребывают в настолько различных стадиях развития или что их приоритеты в области материального благосостояния, сравнительно с другими целями, настолько не совпадают, что объяснительная роль типа общественной организации оказывается просто незначительной. Один комментатор предложил для уменьшения/трудностей сравнения брать сравнительно близкие государства, например Восточную и Западную Германию, Чехословакию и Австрию, Югославию и Грецию. ["Но может оказаться возможным снять неопределенность, связанную с различием стадий развития, если взять пары стран, которые пребывали более или менее на одной стадии до перехода одной из них к социализму, а затем сравнить их экономические достижения по методике Бергсона. Такими парами сопоставимых стран могут являться Восточная и Западная Германия (пожалуй, идеальный вариант), Чехословакия и Австрия, Югославия и Греция; любую из балканских стран можно сравнить с Югославией или Румынией (чтобы оценить достижения югославов в сравнении с социализмом советского типа) К сожалению, две другие пары, являющиеся отличными кандидатами для сравнительного анализа -- Северная и Южная Корея, Северный и Южный Вьетнам, слишком опустошены войнами, но возможно Бирма (если можно считать ее социалистической страной) может быть сопоставлена с Таиландом, так же как Куба с некоторыми странами Латинской Америки." (Evsey D. Domar, "On the Measurement of Comparative Efficiency", chap. 7 in Eckstein, ed., Comparison of Economic Systems, p. 231)]

Но и при таком подходе возникают трудности. Западные аналитики почти единодушно признают, что цель экономики -- повышать уровень материального благосостояния хотя бы большинства населения. Но ведь причина повсеместного согласия с такого рода суждениями в том, что в фасадных идеологиях именно такие цели выдвигаются на первый план, и доверчивость делает нас пленниками этих идеологий. Кроме того, следует избегать ошибки гипостазирования, то есть избегать представления о хозяйственных системах, как имеющих собственные цели сверхличностей. Это распространенная ошибка, поскольку хозяйственные системы часто проявляют признаки целесообразного поведения. Но на деле только человеку свойственно целесообразное поведение, а экономические институты представляют собой некоторое пространство, в рамках которого люди стремятся к своим целям. Институты предоставляют стимулы, возможности и ограничения, которые структурируют поведение людей, стремящихся к своим целям, но собственных целей они при этом не имеют.

То, что в Восточной Германии реальная заработная плата примерно вдвое ниже, чем в Западной, может показаться уничтожающей характеристикой тамошнего социализма. Правда, может быть, что высокий уровень реальной зарплаты не является главной целью правительственных планировщиков Восточной Германии. С другой стороны, большая реальная заработная плата является важной целью для рабочих Западной Германии, и они сумели достичь своей цели в рамках институтов западногерманской экономики. Страны восточного блока явно хуже удовлетворяют запросы потребителей, чем западные страны, но при этом они гораздо эффективней и производительней отвечают потребностям тех групп, которым принадлежит власть в государстве.

Вопрос о месте равенства в глубинной идеологии Советского Союза иллюстрирует трудности, возникающие при попытке понять глубинные цели тех, кому принадлежит политическая власть в обществе. Нам поразительно мало известно о действительном распределении доходов в Советском Союзе. Абрам Бергсон недавно в результате тщательного анализа пришел к выводу, что неравенство доходов в Советском Союзе примерно соответствует тому, что мы наблюдаем в одних капиталистических странах и меньше, чем в некоторых других -- то есть примерно такое же, как в капиталистическом мире. Как пишет сам Бергсон:

Почти легендарны трудности, с которыми сталкиваются международные сравнения неравенства в распределении доходов между различными группами потребителей. Попытка такого сравнения между СССР и западными странами подтверждает это. Швеция является одной из западных стран, для которой показатели неравенства распределения дохода по Лоренцу примерно равны, а может быть и меньше, чем в СССР. Неравенство в СССР не может быть намного меньшим, чем в Норвегии или в Великобритании, но, конечно же, меньше, чем в США или во Франции. Согласно весьма неполным данным, неравенство в СССР иногда существенно меньше, чем в странах, находящихся на сходном этапе развития, хотя это может быть и не так в случае с Японией. [Bergson, "Income Inequality under Soviet Socialism", Journal of Economic Literature 22 (September 1984): p. 1092. См. также Peter Wiles, Distribution of Income: East and West (Amsterdam: North Holland Publishing Co., 1974]

Дело в том, что оценивать эффективность советского общества по сравнительному успеху в повышении благо стояния рабочих или потребителей может быть столь же осмысленным занятием, как оценивать эффективность феодального общества по статистике, характеризующей материальное положение крепостных. В каждой экономической формации возможность ставить цели распределена среди малого числа групп, имеющих разные возможности достижения собственных целей или ограничения стремлений других, а в результате редко можно подобрать простую формулу, которая бы определяла цели, преследуемые в рамках системы. Можно попытаться оценить сравнительную диффузию возможностей ставить и добиваться реализации экономических целей, либо исходя из критериев тех, кто склонен ограничить возможности ставить и добиваться достижения экономических целей кругом правительственных бюрократов, и тех, кто полагает нужным распространить соответствующие права и возможности шире. Можно также попытаться оценить эффективность системы с точки зрения обслуживания тех, кто имеет возможности формулировать цели. Наконец, можно сравнить степень того, в какой степени различные системы делают результатом деятельности власть имущих либо повышение благосостояния всех остальных, либо ограничение их способностей мешать другим в достижении целей. Со времен Адама Смита ортодоксальная точка зрения подчеркивает преимущества капитализма в соответствии именно с этим третьим критерием.

Эти способы сопоставления не вполне независимы друг от друга, поскольку нельзя оценить возможности данной группы формулировать цели и добиваться их достижения без учета эффективности, с какой система удовлетворяет потребности своих целеполагателей, а также не принимая во внимание ограничений, вынуждающих целеполагателей считаться с интересами других. Следует также помнить об отмеченном Гершенкроном различении между глубинной идеологией и показной, которая должна придавать некую респектабельность действительным целям: показные цели тех, кто владеет политической и экономической властью не обязательно совпадают с целями, на которые они ориентируют организационную структуру общества.

Попытки сопоставить две экономические системы по религиозным или моральным достоинствам их целей обычно страдают от двойной ошибки: постулируется наличие единой цели, а затем эта цель описывается как цель общества, а не отдельного человека. Почти всегда такого рода цель оказывается чрезмерно упрощенной, а в результате замалчиваются сложности, возникающие из-за того, что цели выдвигают многие разные люди, интересы которых расходятся, а возможности -- ограничены. Сопоставление, учитывающее все эти сложности, будет очень обширным и не очень драматичным, может быть, за исключением случаев, когда принимается во внимание эмоционально возбуждающее различие между глубинной и показной идеологиями. В силу этого есть смысл сравнивать системы по неким общим критериям, таким как темпы роста материального благосостояния для большей части населения. Ценности, воплощенные в этом критерии, более популярны на современном Западе, чем в советском блоке или на феодальном Западе. Преимущество их в том, что они могут быть использованы для сравнения экономических систем, целеполагатели которых выдвигают разные приоритеты, такие как: подавление капитализма, поддержание тяжелой феодальной конницы или получение прибыли, -- и при этом не входить в дебаты о нравственном преимуществе различных целей.

4. Научный социализм и эксперимент

В предыдущих главах мы описали ряд ситуаций, в которых западные страны были лучше других подготовлены к инициации изменений и к приспоблению к ним, а потому и смогли вырваться вперед. Например, в главе 8 мы обрисовали замечательно успешную организацию западной науки, которая позволила в процессе постижения природы сочетать глубокую специализацию и разделение труда с отсутствием издержек на делегирование полномочий, всегда сопутствующих иерархическим системам организации и управления. Участие множества предприятий в развитии промышленных технологий, и опять вне рамок общегосударственной иерархии, оказалось поразительно эффективным способом трансформации знаний, получаемых теоретической наукой, в рост материального благосостояния. Западная система размещения капитала, в том числе рынки ценных бумаг и децентрализация инвестиционных решений направили капитал в инновационные проекты и стимулировали разрыв с прошлым, столь важный для экономического подъема.

Децентрализация власти и конкуренция как в сфере организации науки, так и в сфере организации хозяйственной деятельности явились источником организационного превосходства Запада над древними и современными им обществами, которые поддерживали политическую централизацию власти в экономической и научной деятельности (по крайней мере, если считать превосходством способность поддерживать экономический рост). Общая децентрализация власти в западных обществах нашла свое выражение в свободе экспериментировать с новыми формами хозяйственных организаций и в малочисленности политических ограничений на формы допустимых хозяйственных организаций. И это единственный путь к выявлению эффективных способов организации в реальном обществе -- децентрализованно, в широких масштабах делать попытки, ошибаться и опять искать пригодные решения. Хотя, конечно, этот путь сопряжен с извращениями, жульничеством, необходимостью приспосабливаться и непредсказуемостью. Именно это сделала возможным западная практика децентрализации права на образование новых предприятий и на изменение уже существующих.

Представляется, что термин научный социализм является попыткой заимствовать авторитет науки, не связывая себя при этом ее дисциплиной. Советский Союз действительно накопил громадный объем теоретических и практических знаний о планировании и централизованном управлении национальной экономикой, и в этой сфере деятельности работают очень хорошо подготовленные эксперты, использующие такие знакомые средства научного анализа, как статистика, математика и компьютеры. Но чтобы способ организации мог по праву именоваться научным, нужно нечто большее. Наука начинается с осознания того, что существующие представления и объяснения реальности могут оказаться чрезмерно ограниченными или просто неверными. Значительная часть научной работы состоит в формулировании и проверке возможных выводов и альтернатив. Особенно необходимы такие эксперименты в относительно неразвитых областях знания, например, в науке об экономической организации, где теоретические формулировки отрывочны и ненадежны. Научным можно назвать только такой способ организации экономики, который возник в процессе свободного экспериментирования, в котором есть критерии для оценки удачи или неудачи и который изменяется в соответствии с результатами экспериментов.

В советской версии социализма фундаментальнейшая характеристика экономической организации, то есть выбор структуры собственности для основной единицы хозяйственной деятельности -- фирмы или предприятия, не подлежит экспериментальной проверке. В условиях свободного экспериментирования в западных хозяйствах развилась смесь всех возможных форм организации, определяемых через фигуру собственника, и владельцами предприятия могут быть инвесторы, наемные работники, менеджеры, поставщики, потребители, либо -- государство. Наибольшее распространение получила собственность инвесторов. Вряд ли удивительно, что система, сознательно отвергающая большинство в принципе возможных организационных решений, возникших в условиях свободного экспериментирования, обременена организационными недостатками, снижающими ее эффективность. Главной ловушкой советского социализма был запрет на создание любых предприятий, кроме государственных. Это отрицание различнейших форм собственности покоится на длительной традиции марксистских аргументов, но результаты подкрепляют убеждение, что западный рост отчасти стал возможен благодаря экспериментальному подходу к организации предприятий.

Экономический рост в третьем мире

Для адекватного исследования проблем, возникающих при попытках перенести западные схемы организации экономического роста в совершенно отличную в культурном, социальном и политическом отношении среду незападных стран нужна целая монография. Мы в особенности хотели бы избежать даже намека, что исторический путь Запада к богатству может быть описан какой-либо одной формулой, применение которой в странах третьего мира породит аналогичные результаты.

От простых программ подражания не следует ожидать благих результатов просто потому, что начальные условия в странах третьего мира совершенно иные, чем они были в свое время на Западе. В самом начале экономического подъема Запад в экономическом и технологическом планах уступал исламской и китайской цивилизациям того периода, но разрыв между ними был не столь велик, как сегодня между ним и странами третьего мира. Изучение того, как возник этот разрыв, может нам помочь в понимании способов его устранения, но крайне маловероятно, что историческая последовательность стадий развития Запада может послужить моделью для подражания в странах третьего мира.

В качестве главных элементов западной системы роста мы выделили разделение сфер экономики и политики (отделение экономики от государства -- прим. переводчика) и децентрализацию экономической власти. В политической системе феодализма власть была уже децентрализована, а некоторые города, которым предстояло стать рассадниками капитализма, уже выделились из рамок политической организации феодализма и перешли под власть деловых кругов. Напротив, в большинстве сегодняшних стран третьего мира политическая и хозяйственная власть консолидированы, и нет простого способа разорвать эту интегрированность.

Мы установили различие между экономическим ростом, подталкиваемым расширением торговли и наращиванием хозяйственных ресурсов, и ростом, имеющим главной причиной внедрение инноваций, и утверждали, что с XVIII века рост западных экономик все в большей степени определялся внедрением инноваций. Япония после второй мировой войны также пошла по пути роста через внедрение инноваций, но, делая этот выбор, Япония уже была развитой страной. Немногие страны третьего мира, выбравшие капиталистический путь развития, пытались эксплуатировать те же источники роста, которые Сталин выбрал для СССР: наращивание экономических ресурсов в форме капитала, подготовленной рабочей силы и хозяйственного освоения природных богатств. Бесспорно, что большинство стран третьего мира обладают значительнейшими возможностями для такого типа роста, и еще не скоро упрутся в недостаток технологических знаний, но институциональные условия, неблагоприятные для инноваций, рано или поздно затормозят дальнейшее развитие.

Существенно и то, что Запад был полностью готов заплатить за возможности роста изменением всего существа своей жизни. На Западе были свои гневные обличители урбанизации и индустриализации, оплакивавшие сопутствующую им утрату невинности, но Запад не отдал победу своим Хомейни. Понятно, что некоторые страны, желающие сохранить свою историю и культуру, откажутся от западной модели роста, чтобы избежать децентрализации власти и роста индивидуализма, несовместимых со многими формами социальной жизни. Япония вестернизировалась, не отказываясь полностью от своей культурной традиции, но можно предположить, что там доиндустриальные институты и формы культуры сейчас не более жизнеспособным, чем на Западе.

Децентрализация власти предполагает существование класса торговцев, предпринимателей, или капиталистов, которые могут взять на себя принятие хозяйственных решений и создадут атмосферу конкуренции за право участвовать в принятии решений. Ничто в западной истории не дает оснований считать, что такой класс можно создать произвольно: у него были собственные источники развития, и он возник, преодолевая политическое сопротивление. В феодальной Японии задолго до 1868 года был собственный класс торговцев, а китайцы Гонконга, Тайваня и Сингапура давно выдвинули класс опытных торговцев. Возможно ли, чтобы целенаправленная политика была способна вскормить и выпестовать такой класс, -- никто не знает наверняка. Самое большое, что можно предложить стране, желающей следовать западным образцам, это воздерживаться от разновидностей политики, явно несовместимой с подъемом класса торговцев.

Представление о современном западном росте, подчеркивающее роль инноваций, может быть истолковано так, что западный образец просто невоспроизводим, поскольку легко понять, что ни одна отсталая страна не может соревноваться с динамичной технологией и производством Запада. Есть, однако, более оптимистичное понимание проблемы имитации. Технологии довольно поздно стали важны для экономического роста. Вначале основным источником роста была торговля -- внутренняя и заморская, но, прежде всего, внутренняя, а использовать торговлю как пружину роста намного проще, чем технологию. Торговые страны редко сталкивались с затруднениями в процессе развития производства, когда обнаруживали, что оно выгодно. Но и возможность развиваться с помощью торговли зависит от подъема класса торговцев, а это не всем по вкусу. Впрочем, в последние годы замечательные достижения так называемой "банды четырех" (Южной Кореи, Тайваня, Гонконга и Сингапура) свидетельствуют о том, сколь многого можно достичь на этом направлении.

Последнее предостережение. Многие страны третьего мира сталкиваются со старой для Запада проблемой: большое число лишних сельскохозяйственных работников, нуждающихся в новой занятости. Многие страны третьего мира пытались использовать свое сельское хозяйство как источник капитала для развития городов и как главный источник правительственных средств, для чего применяли прямое налогообложение, а также принудительные государственные закупки сельхозпродуктов по заниженным -- сравнительно с мировым уровнем -- ценам. Использование сельского хозяйства для обеспечения роста промышленности не имеет аналогов в истории Запада, где оно никогда не являлось существенным источником капиталов. Такая политика, вероятнее всего, должна вести к истощению сельского хозяйства без соответствующего подъема городов. В сельскохозяйственной стране может быть и неизбежно обременение села ради содержания государственного аппарата и подкормки городов, но это бремя, скорее всего, замедлит, а не ускорит экономический рост.

Западный опыт также свидетельствует, что к предложениям о заимствовании или экспроприации фондов, необходимых для обеспечения занятости, следует относиться с осторожностью, опаской и даже скептицизмом. Городом, который с наибольшим успехом предоставлял занятость потокам отчаявшихся выходцев из деревни, был Гонконг, уже к тому времени ставший финансовым центром с собственными источниками капитала, и легко сделать вывод, что успех этого города объяснялся доступностью капитала. Но если опыт Запада может чему-то научить, то следует сделать вывод, что для успеха Гонконга гораздо важнее было не его положение финансового центра, а существование класса мелких предпринимателей, которые смогли организовать эффективное трудоемкое производство при наличии очень ограниченного капитала.

Но если для стран, желающих сохранить культурное и политическое наследство, повторение западного пути кажется чрезмерно трудным и требующим чрезмерных издержек, то альтернатива, заключающаяся в имитации обществ с плановой экономикой, также к настоящему времени утратила многое из своей прежней привлекательности. Советские пятилетние планы были прототипом центрального планирования. Строго говоря, централизованное планирование создано не Марксом, поскольку последний, вообще, очень мало чего сказал об управлении социалистическим обществом. Это даже не ленинская идея, потому что при провале первых попыток централизовать хозяйство Ленин отступил к сравнительно децентрализованной системе НЭПа. Внедрение в конце 1920-х годов системы централизованного планирования и управления выпало на долю Сталина.

По ряду причин планирование политически очень привлекательно. Некоторые причины имеют отношение к коррупции политических кругов, готовых получать тайные комиссионные за выдачу разрешений на строительство и распределение других контрактов, за предоставление налоговых льгот, монопольных лицензий и множества других особых привилегий, доступных только для тех, кто владеет политической властью.

Но есть и другие причины. Плановые программы, снабженные текстом и диаграммами, очень просты и конкретны. Политическому лидеру легко убедить себя и своих последователей, что он ее понимает. С ее помощью легко эксплуатировать настроения ксенофобии, заявляя, что программа не даст наживаться иностранцам, будь то транснациональные корпорации или местные лавочники ливанского, китайского или индийского происхождения. Можно также заявлять, что план не позволит наживаться торговцам, финансистам или другим, экономическая роль которых ненавистна очень многим, и хотя такие заявления могут быть фактически беспочвенными, опровергнуть их нелегко из-за труднодоступности необходимой информации. Наконец, планирование позволяет поддерживать показную идеологию. Несколько версий марксизма-ленинизма-сталинизма готовы к использованию, и нетрудно соорудить любые Другие.

Основная слабость планирования в том, что его результаты обычно нехороши. Разочарование бывает тем горше, чем заманчивее оно выглядит в начале -- провал оказывается просто постыдным. Обычным результатом бывает то, что гражданские политики теряют контроль над военными и уступают им власть. Этого не должно бы было происходить в странах, следовавших ленинско-сталинским путем, потому что там военные и гражданские власти взаимосвязаны изначально, но Польша стала исключением даже здесь.

Каждый провал системы планирования имеет свои причины. Общий источник неприятностей -- в попытках перекачать значительную часть сельскохозяйственных доходов для финансирования индустриализации или для субсидирования горожан за счет крестьянства. Почти всегда реакция крестьян бывает противоположна экономическим интересам страны. Кроме того, всеобъемлющие планы развития опустошают источники иностранной валюты и кредитов, что ведет к подавлению хозяйственной активности в неохваченных планом отраслях, создает неожиданный для всех отраслевой кризис или хроническую отраслевую депрессию. Общим источником проблем являются международные сырьевые рынки;

цены имеют обыкновение падать в самое неподходящее время, подрывая финансирование планов развития в странах, зависящих от сырьевого экспорта. Не меньше неприятностей приносит рост импортных цен, например цен на нефть. Непредвиденный дефицит иностранной валюты может сделать почти бесполезными новые фабрики и железные дороги, которые остаются без запасных частей, полуфабрикатов, топлива и сырья. Чтобы добыть валюту, приходится планово ограничивать внутреннее потребление, как для того, чтобы сэкономить их для целей экспорта, так и для ограничения импорта. В странах с влиятельным общественным мнением существует сильная оппозиция политике ограничения внутреннего потребления, и планы склонны с чрезмерным оптимизмом оценивать будущее соотношение экспортных и импортных цен, в результате чего обычным спутником планирования оказывается постоянный дефицит валюты.

Провалы планирования отчасти можно объяснить представлением об экономике как о безжизненной машине, не обладающей внутренними способностями изменяться, приспосабливаться, обновляться, воспроизводить себя и определять собственное будущее. Можно по плану развить производство стали, бетона и оборудования, обеспеченные достаточно подготовленными рабочими, но обычно планирование препятствует возникновению групп, способных осуществлять незапланированную и независимую хозяйственную деятельность. Но система роста подобна живому организму, со своими собственными импульсами. Результатом запланированного роста оказывается если и не вполне безжизненное подобие живого организма, то в лучшем случае вялая, вскормленная в зоопарке тень настоящего животного. Но экономический рост зависит от участия в деятельности международных рынков, и мало вероятен устойчивый рост экономического животного, слишком вялого для участия в международных рынках.

Никакой анализ слабостей централизованного планирования не может по убедительности сравниться с процессом постепенного отказа Китая от попыток планово управлять своей экономикой. Ослабление в 1984 году централизованного управления промышленностью последовало за предшествовавшим отказом от планирования в сельском хозяйстве, за чем последовал поразительный рост сельскохозяйственного производства. Памятливые люди могут сравнить это с ленинской новой экономической политикой -- с возвратом в начале 1920-х годов к рыночной экономике, что помогло существенно улучшить материальное положение страны, В Китае может найтись свой Сталин, который восстановит центральное планирование, но это маловероятно: Китай 1980-х годов сильно отличается от СССР 1928 года тем, что к настоящему времени накоплен огромный опыт централизованного планирования и оно лишилось блеска, порождавшего надежды на лучшее будущее.

Очевидно, что будущее развивающихся стран намного проблематичней, чем это казалось сразу после окончания эпохи колониализма, когда еще не было понято, что ни капиталистический Запад, ни социалистический Восток не способны полностью разрешить свои собственные экономические проблемы, не говоря уже о проблемах всего остального мира. Третий мир может многому научиться как из капиталистического, так и из социалистического опыта, но в его уроке не будет ясных предписаний того, как без издержек осуществить безболезненный экономический рост. Даже открытие нефтяных месторождений скорее изменяет экономические проблемы страны, чем разрешает их. Критики центрального планирования не должны повторять ошибки планировщиков, распространяя сверхупрощенные советы по обеспечению экономического роста в третьем мире -- и не важно, что рецепты сейчас совсем иные.

Заключение

Мы часто отмечали очевидный факт, что экономический рост есть форма изменения, так что путь Запада к богатству потребовал от общества готовности терпеть и принимать социальные и политические изменения гораздо более драматичные, чем любая из прежних революций. Социальные изменения далеко выходят за пределы урбанизации, самой по себе драматичной. Внедрение массового образования и средств массовой информации, так же как развитие транспорта, сделало среднего горожанина 1785 года своего рода неотесанным мужланом по сравнению с сегодняшним обитателем города или деревни. Немногие революции меняли структуру власти столь же круто, как переход политической власти от абсолютных монархов и их придворных, которые все еще господствовали в Европе в 1785 году, к европейским средним классам, а затем к рабочим классам, которых экономический рост вырвал из положения пролетариев.

В экономической сфере притязания на рост благосостояния удовлетворялись в первую очередь для тех, кто был непосредственно связан с изменениями и инновациями, в отличие от тех, кто был занят в рутинных видах деятельности, производя традиционные продукты и услуги с помощью традиционных же методов. Запад стал богаче других благодаря тому, что открыл свободу для экспериментов в создании новых разнообразных продуктов, методов производства, новых форм организации предприятий, рыночных отношений, методов связи и транспорта, новых отношений между трудом и капиталом. Развивавшиеся в такой среде рыночные институты сделали возможным щедрое вознаграждение удачливых инноваторов и угрожали неудачникам банкротством и разорением.

Западные инновации в экономике многим обязаны взаимодействию экономики и науки. В основе геометрической прогрессии темпов экономического роста лежал рост экономических знаний в геометрической прогрессии, и целый ряд институтов способствовал трансформации научного знания в рост материального благосостояния. Этот рост научного знания формировал и питал экономический рост Запада. Здесь ключ к пониманию процессов роста.

Возникновение множества центров технологического экспериментирования, нужных для отделения экономически полезных научных открытий от экономически бесполезных, стало возможным благодаря децентрализации экономической власти. Децентрализация экономической власти стала также одной из опор разветвленной сети разнообразных исследовательских центров, сравнительно независимых от политического вмешательства и контроля, и при этом -- а скорее, благодаря этому -- порождавших все растущий объем внутренне согласованных знаний о Вселенной.

Нет оснований полагать, что как рост научных знаний, так и обусловленный ими экономический рост близки к пределу. Иными словами, мы не видим никаких причин для прекращения роста. Ведь по абсолютным стандартам, или по сравнению с богатейшими семьями большинство жителей стран Запада обладают весьма умеренным благосостоянием. Возможности для повышения благосостояния еще очень велики. В то же время, рост благосостояния привел к повышению социальных и политических притязаний, и стало легче размышлять об использовании богатств Запада для создания общества, совершенствующегося в ином направлении, не на пути обогащения. Есть опасность, что, пытаясь усовершенствовать наше общество, мы можем избрать такое направление политики, которое создаст общество более гуманное и сострадательное (в социальном и политическом плане), чем наше собственное, но при этом уменьшит способность будущих поколений наращивать уровень материального благосостояния. Мы надеемся, что понимание источников роста в прошлом до известной степени снизит риск того, что мы можем своими действиями ненамеренно подрубить экономические возможности будущих поколений.

Комментарии (2)

  • 10. Выводы и сравнения

    аноним, 13.03.2003
    в ответ на: глава 10. Выводы и сравнения

    Отличная книга! Много всего интересного, но особенно приятно, что развенчивается марксистский миф о "грабительском первоначальном накоплении капитала".

  • 10. Выводы и сравнения

    аноним, 21.05.2003
    в ответ на: комментарий (анонимный, 13.03.2003)

    Ну да, ну да, очень и особенно приятно! Если, конечно, он действительно развенчивается... :-)

liberty@ice.ru Московский Либертариум, 1994-2018