21 июль 2018
Либертариум Либертариум

Начиная с XV века, в европейской торговле господствовали частные торговцы, которых связывали с национальными властями сложные и переменчивые отношения. Для расширения торговли нужно было нечто большее, чем просто отказ от средневековой борьбы с торговлей по договорным ценам. Средневековое общество было не очень хорошо приспособлено даже к важнейшим видам межрегиональной торговли, и для ее расширения в XV и XVI веках потребовалось изобрести или освоить новые институциональные механизмы, которые бы вытеснили или дополнили старые средневековые институты.

Некоторые институциональные инновации служили сокращению торгового риска, как политического, так и коммерческого. В числе таковых были: правовая система, рассчитанная на принятие недискреционных, а значит, предсказуемых решений; переводные векселя, облегчавшие перевод денег и предоставление кредита, необходимого для коммерческих сделок; рост страхового рынка; замена произвольных конфискаций систематическим налогообложением -- и каждая из этих инноваций была тесно связана с развитием институтов частной собственности.

Широкомасштабной торговле стало тесно в рамках семейных фирм, в которых лояльность держалась на родственных связях. Требовалась концепция фирмы как некоей целостности, отличной от личности собственника и от семьи, и которая обеспечивала бы непрерывность связей между теми, кто в ней работает, и была способна, как и семейная фирма, создавать чувства долга и верности. Такое образование требовало не известного в ранней семейной фирме отделения собственности и сделок индивидуума от собственности и сделок предприятия. Изобретение двойной записи в бухгалтерии обеспечило такое разделение; может быть, еще более важным было то, что двойная запись фиксировала финансовую историю и финансовое положение предприятия, что позволяло вести с ним дела как с юридическим лицом, имея при этом некоторое представление о его способности отвечать по своим обязательствам.

Потребность в такой форме предприятия, которая порождала бы лояльность и доверие между людьми, не являющимися кровными родственниками, представляла собой лишь одну грань более широкой потребности: поднимающийся мир торговли нуждался в системе морали. Нужна была нравственная опора для сложной системы обязательств и ответственности: кредита, качества, обязательств относительно срочной поставки или закупки товаров, соглашений об участии в доходах от дальних экспедиций. Как уже отмечалось, система морали нужна была и для обеспечения лояльности при отсутствии кровно-родственных связей как основа доверия к решениям представителей фирмы, будь то капитаны торговых судов, управляющие отдаленными торговыми отделениями или торговые партнеры. Система этических норм феодального общества была построена вокруг военной иерархии, как и весь феодализм, и она не отвечала потребностям купцов. Система морали и религиозных убеждений, совместимых с потребностями и ценностями капитализма, возникла из бурных событий протестантской Реформации. Роль религии в развитии капитализма является одним из самых противоречивых вопросов истории экономики.

Наконец, на рост торговли существенно повлияли два политических фактора. Первым был меркантильный союз между королевскими властями и торговцами. Нет сомнения, что по сравнению с системой свободной торговли этот союз политиков и торговцев способствовал не росту, а сокращению торговли. Но по сравнению с прежними ограничениями этот союз больше способствовал росту торговли. Другим фактором было то, что военная мощь не была консолидирована в рамках одной империи, но раздробилась между несколькими королевскими правительствами. Начиная с XVI века, политическая власть в Европе все более начинала походить на олигополию, образованную сравнительно немногими правительствами. Но ни одно из них не сумело достичь монополии, и возникшая вследствие этого конкуренция за патронаж по отношению к торговле стала одним из существенных факторов автономизации хозяйственной жизни.

В силу тесных взаимосвязей между процессами подъема торговли и роста городов трудно отделить институты, изобретенные для нужд торговли, от институтов, обслуживавших потребности урбанизации. Даже важнейший для капитализма институт частной собственности при своем возникновении отвечал нуждам городской жизни не в меньшей степени, чем потребностям торговли.

Мы можем только кратко рассмотреть каждое направление развития:

  1. правовую защиту контрактов и прав собственности;
  2. развитие переводных векселей и банков;
  3. развитие страхования;
  4. переход от конфискаций к системе налогообложения и к признанию прав собственности;
  5. развитие экономических партнерств, не скрепленных родством;
  6. систему двойной записи в бухгалтерии;
  7. развитие системы моральных и религиозных норм, отвечающих потребностям коммерческих кругов;
  8. меркантилизм;
  9. роль раздробленности европейских государственных структур в автономизации коммерческой жизни.

Изменения в системе права

Широкомасштабная торговля включает проведение длительных операций. Даже в пределах Средиземноморья средневековые торговые экспедиции длились по шесть месяцев и более, а для торгового путешествия на восток нужны были годы. Таким образом, торговец, приобретший значительное количество леса, шерсти, муки, кожи, соли, специй или чего-либо другого вовлекался в долговременные трансакции, и без изначальных надежных обязательств продавца, судовладельца, покупателя и заимодавца эти сделки представляли собой чрезмерный риск. Отсутствие правовой защиты не была абсолютным препятствием для такого рода сделок; можно было рассчитывать, -- и рассчитывали! на репутацию и характер партнеров. Но недостаточная надежность правовой защиты увеличивала риски и торговые издержки, а значит, сужала объем торговли.

Развитие торгового права и арбитражных судов было отчасти ответом на расширение торговли. Всеобъемлющее и надежное торговое право нуждалось в судьях, имеющих опыт разрешения торговых споров, и в накоплении прецедентов, на которые могли бы опираться решения. Средневековые суды не могли развить систему торгового права, пока объем торговли не был достаточно велик, чтобы порождать постоянный поток коммерческих споров, а этот поток не мог сформироваться, пока решения судов оставались непредсказуемыми в силу недостатка прецедентов, предубежденности против иностранцев и средневековой концепции дискреционного правосудия. В период позднего средневековья суды торговых городов то здесь, то там проламывали выход из тупика. Но только в конце XVIII века королевские суды в Лондоне накопили достаточный опыт в разрешении споров по поводу страховки, векселей, судового фрахта, договоров о продаже, соглашений о товариществе, патентах, об арбитраже и других коммерческих трансакциях, благодаря чему английское правосудие стало позитивным фактором развития коммерции в Англии. Английские суды принимали ходатайства от иностранных торговцев и приобрели репутацию безукоризненной честности в отношении к тяжбам иностранцев. Торговые трансакции, страховые полисы и кредитные инструменты, осуществляемые под юрисдикцией английского права, были более надежными, более предсказуемыми, менее подверженными причудам монархов и изменениям настроений той или иной партии, что и выразилось в развитии страхового дела в Англии, в подъеме Лондона как мирового финансового центра и росте британской торговли в целом, а также в низких процентных ставках. Другие западные страны стремились развить у себя систему торгового права и торговых судов для обретения таких же преимуществ.

Макс Вебер подчеркивал другой аспект европейского права. От римского права Запад унаследовал очищенный от дискреционных, ритуальных, религиозных или магических примесей формальный, логический подход к разрешению правовых вопросов. Современная правовая мысль склонна подчеркивать и даже поддерживать неформальные и дискреционные аспекты правовых решений, но сохраняется поразительный контраст между системой права, стремящейся к тому, чтобы сделать последствия человеческих действий предсказуемыми и согласованными, и множеством других систем права, которые либо вообще не стремятся к этому, либо позволяют выходить на передний план другим, конкурирующим целям. Западная система предана идеалу предсказуемости, другие -- нет. Как сформулировал Вебер:

В Китае может случиться так, что человек, продавший свой дом, позднее приходит и просит пустить его назад, поскольку он обнищал. Если новый владелец дома не прислушается к древнему предписанию о братской помощи, он нанесет ущерб духу гармонии; поэтому обнищавший прежний владелец возвращается как арендатор, не платящий ренты. Капитализм не может функционировать на основе такой системы права. Нужен закон, надежный, как машины; религиозно-ритуальные и магические соображения должны быть исключены. [Мах Weber, General Economic History (New York: First Collier Books Ed., 1961), p. 252. Вебер возводит свободу христианства от влияния магии к иудаизму: "С точки зрения экономической истории роль иудаизма громадна, поскольку именно иудаизм сделал возможным христианство и определил его природу как религии, свободной от магии. Ведь господство магии за пределами тех обществ, где возобладало христианство, является одной из серьезнейших помех рационализации экономической жизни. Магия ведет к установлению шаблонов в области технологии и экономических отношений." (там же, с. 265).]

Систематизированное право увеличивало способность предсказывать поведение людей всех социальных положений и в самых разнообразных ситуациях. Это само по себе вело к сокращению торговых и инвестиционных рисков. Замена дискреционного правосудия поместных и королевских судов, сколь бы мудрыми ни были их решения, сравнительно надежной системой права явилась важным элементом развития капиталистических институтов. ["Чтобы капиталистическая форма организации производства могла оперировать рационально, нужно иметь возможность полагаться на расчет и разумное управление. И то и другое было невозможно ни в период греческих городов-государств (полисов), ни в патриархальных государствах Азии, ни в Европе во времена Стюартов и ранее. Королевская юстиция с ее милостивым прощением долгов постоянно вносила беспорядок в экономические расчеты. Требование, чтобы государственный банк Англии действовал в интересах публики, а не монарха ...было порождено условиями своего времени." (там же, с. 208)]

Векселя

Уже в XIII веке итальянские торговцы начали использовать вместо звонкой монеты векселя. Использование векселей позволяло им пересылать деньги так же, как это делаемыми, выписывая банковский чек, который и является переводным банковским векселем. В Амстердаме, а позднее в Антверпене появились рынки векселей. Фактически, они занимались предоставлением дешевого краткосрочного кредита, необходимого для развивавшейся торговли.

Система банковских депозитов развилась параллельно с рынком векселей и в связи с ним. Торговля векселями позволяла обходить церковный запрет на взимание процентов, поскольку приобретение векселя со скидкой относительно его номинальной цены толковалось не как ссудный процент, а как учет риска -- предъявленный вексель могут и не оплатить. По мере распространения практики использования векселей мало известные торговцы начали помещать средства в известные торговые дома, чтобы получить возможность расплачиваться векселями, выписанными на последних. Тем, у кого скапливались соответствующие депозиты, потребовалось немного времени, чтобы сообразить, что для оплаты предъявляемых векселей достаточно держать на руках лишь небольшую часть средств, а остальное можно вполне безопасно использовать на скупку векселей со скидкой, то есть, несмотря на запрет ростовщичества, предоставлять деньги в ссуду. Таким образом, в обществе, запретившем взимание процента, возникло прибыльное и растущее банковское дело.

Страхование

Самой ранней формой страхования морских перевозок были займы, которые в случае успешного завершения экспедиции выплачивались с высокой надбавкой, а в случае утраты судна не выплачивались вовсе. Эта форма страховых займов использовалась еще в древней Греции и была известна как "bottomry and respondentia bond". В Италии страхование отделилось от финансирования, вероятно, уже в конце XII века, когда началось страхование на случай утери судна в обмен на выплату установленной премии. От XII--XVI веков сохранились очень скудные документы о морском страховании. Флорентийский статут 1523 года содержит форму страхового полиса, который не так уж сильно отличается от принятого в 1779 году Ллойдом. Сам Ллойд использовал данные конца XVII века. Торговцы, готовые идти на риск предоставления страховки, встречались в кафе Ллойда в Лондоне с грузоотправителями и судовладельцами и договаривались о величине страховой премии. Страхованием занимались те, кто либо не имел достаточных средств для возмещения всех убытков в случае утери судна, либо считал неблагоразумным принимать весь риск только на себя одного. Так что после согласования величины страховой премии полис подписывали несколько страховщиков, и каждый из них принимал на себя часть риска.

Развитие в Италии, Амстердаме и Лондоне рынков страхования на море отделило коммерческие риски от случайностей плавания и открыло торговцам возможность вкладывать в экспедиции все более крупные капиталы, не подвергая себя при этом малопредсказуемым случайностям морских перевозок. Коммерческий риск заключался в том, что цена на груз и соответственно прибыль от плавания могли оказаться меньше ожидаемых, а то и вовсе чистым убытком. Опасность того" что груз не будет продан и пропадет весь вложенный капитал, была редкой, в отличие от опасностей штормов, пиратов и иных морских рисков.

Разделение морских и рыночных рисков, когда специализированные страховщики брали на себя первые, а торговцы и судовладельцы -- вторые, сделало изначально очень рискованный бизнес привлекательным для капиталов сравнительно острожных и консервативных торговцев. Это разделение рисков было очень важным для развития морской торговли. Можно придумать и другие способы разделения риска. Например, можно было бы у того же Ллойда продавать не доли в риске транспортировки по морю, а долю в самом транспорте. Но для этого ллойдовским страховщикам пришлось бы вникать не просто в риски морской транспортировки, но также в коммерческие риски каждой из разновидностей морской торговли. Разделение специалистов по страхованию морского транспорта и специалистов по страхованию рыночных неопределенностей серьезно содействовало подъему морской торговли.

Налогообложение вместо конфискации

Имея опыт жизни в конституционных системах, отрицающих право правительства присваивать без компенсации собственность граждан, большинству из нас трудно вообразить общества, в которых правительства имели такое право и часто его использовали. Подобно тому, как пастух защищает от посторонних своих овец, феодальные правители могли защищать собственность своих подданных от покушений со стороны других подданных или других правителей. Но от своих собственных суверенов индивидуумам из всех социальных классов приходилось защищать свое достояние самим. Произвольные захваты были всегда возможны, и даже размер и время сбора некоторых узаконенных пошлин были непредсказуемы. Простое благоразумие требовало, чтобы в условиях постоянной угрозы такого рода обложения все сколь нибудь значительные накопления держались в мобильной и легко скрываемой форме.

Однако такие решения были непригодными для баронов, богатство которых имело форму земли, запасов зерна, животных, хозяйственных и жилых построек. Альтернативой была опора на силу, и именно силу противопоставили английские бароны королю Джону в Раннимеде в 1215 году задолго до того, как проиграли соперничество с профессиональной армией. Результатом этого противоборства стала Магна Карта -- Великая хартия, которая, как принято думать, закрепила право подданных на свою собственность и на защиту от произвольных экспроприации со стороны короны. Правда этот феодальный документ порой упрекали в чрезмерной сосредоточенности на правах крупных землевладельцев, принудивших короля его подписать, но в нем содержался ряд положений, гарантировавших также права торговцев (в том числе иностранных), и торговцам пошли на пользу права собственности, которые этим документом были закреплены как часть английского права и политической традиции. Утверждение права собственности, освобождающего от ее произвольной конфискации, было важным для развития торговли. Магна Карта обеспечила Англии существенное преимущество перед соседями.

В XV веке, когда на смену феодальному ополчению, где служили за земельные наделы, пришла профессиональная армия, которую содержали на деньги, новым централизованным монархиям понадобились постоянные и надежные источники денежных средств. Традиционные чрезвычайные сборы были средством разового пользования, и на них нельзя было рассчитывать как на постоянный источник средств отчасти из-за растущего сопротивления публики, а отчасти из-за их разрушительного, и все возрастающего по мере применения воздействия на экономическую жизнь. В результате правители отказались от права на произвол в отношении собственности подданных в обмен на право налагать регулярные, заранее обусловленные налоги.

Эффект от этого новшества можно оценить, только сравнив с положением в азиатских и исламских империях, которые не использовали его. Произвольные обложения были легким способом политических репрессий и социального контроля, которые не давали удачливым торговцам стать слишком и не по чину богатыми. Таким образом, отказ от произвольного обложения был важным шагом, позволившим каждому искать собственные пути создания и накопления богатства. Лэндс следующим образом описывает это изменение:

...правитель обнаружил, что компенсируемое присвоение осуществляется легче и оказывается в длительной перспективе более выгодным, чем конфискация, что лучше взять по закону или в результате судебного решения, чем захватить. Помимо этого он начал рассчитывать на регулярные налоги по предустановленным ставкам, а не на экстренные сборы неопределенной величины. Старые методы приносили почти заведомо меньше сборов, чем новые, а это значит, что они представляли собой в конечном итоге меньшее бремя для подданных. Но неопределенность поощряла припрятывание богатства (отбивала охоту к расходам и стимулировала тайные накопления), а в результате инвестиции отклонялись в те сферы деятельности, которые были благоприятны для такого припрятывания. Это особенно серьезно подрывало экономику великих азиатских империй и мусульманских государств Среднего Востока, где штрафы и конфискации служили не только для экстренного пополнения казны, но были также методами социального контроля, подрубая претензии нуворишей и иностранцев и устраняя угрозу для сложившейся системы власти. [David Landes, The Unbound Prometheus (Cambridge: Cambridge University Press, 1969), pp. 16--17]

Можно сказать, что в результате собственность стали прятать не от королевского сборщика податей, а от налогового инспектора. Но когда налоги собираются в заранее известные сроки и по предустановленным ставкам, у торговца есть возможность подсчитать возможные выгоды от инвестиций в недвижимость или другие блага, слишком видимые и не укрываемые от налогов, вычесть налоги и, по крайней мере, иногда принять решение в пользу налогооблагаемого богатства.

В Англии и Голландии, где королевские правительства утратили право на произвольные сборы, но не обрели права на произвольные налоги, переход к системе налогов имел громадное значение. В обеих странах власть устанавливать налоги попала в руки парламентов, где торговцы были серьезной силой, и обе страны оказались лидерами в накоплении видимых форм торгового богатства.

Глядя назад, трудно понять, как была возможна даже небольшая торговля, если торговцы не были защищены от произвольных конфискаций. Торговля нуждается в средствах, едва ли менее видимых, чем недвижимость, хотя, как правило, и более мобильных: кораблях, складах и запасах товаров -- и все это в количествах, пропорциональных объему торговли. Торговля и ее материальные фонды были просто обречены на более быстрый рост там, где была свобода от произвольных экспроприации, то есть в Англии, Голландии и в тех торговых городах, которые получили подобный иммунитет через феодальные хартии.

Феодализм и ранние монархии нуждались в экспроприациях и вымогательстве из-за постоянной нужды в деньгах, главным образом для финансирования бесконечных войн. Ко времени битвы под Раннимедом над королем Джоном нависло возмущение, вызванное поборами его предшественника -- Ричарда Львиное Сердце. Чрезмерно романтизированное участие последнего в крестовом походе, выкуп его из плена в Австрии, постоянные войны с Филиппом Августом Французским дорого обошлись его подданным, не принеся ничего взамен. На самого Джона давила необходимость оплачивать отпор французским королям, пытавшимся завоевать Нормандию. Французские и английские монархи прибегали также к продаже монополий, дававших возможность устанавливать грабительские цены, которые в долгосрочной перспективе вполне могли оказаться бременем более тяжким, чем нерегулярные конфискации, а во Франции почти определенно так и получилось. Здесь местные монополии в сочетании с внутренними таможенными тарифами мешали развитию французского рынка вплоть до революции 1789 года.

Практические возможности осуществления политического контроля над торговлей были ограничены физическими возможностями властей справиться с пиратами и контрабандистами, а также с опасностью того, что раздраженные капиталисты могут перенести свои капиталы и предприятия в другие страны. Похоже, что Амстердам сильно выигрывал от таких перемещений. Кроме того, изобретение векселей облегчало припрятывание наличных вне досягаемости фискальных агентов короны. "Дюжины беглых предпринимателей были рассеяны по всей Европе, чему способствовала пестрота ее политической карты" [William H. Mcneill, The Pursuit of Power (Chicago: University of Chicago Press, 1982), p. 114].

В эпоху, когда все озабочены счетами в швейцарских банках и налоговыми убежищами на Карибских островах, полезно помнить, что только в XIX веке торговцы обрели достаточно доверия к правительствам, чтобы начать инвестиции в большие, неперемещаемые фабрики, а не только в векселя, суда и перемещаемые запасы товаров.

Конечно, в некоторых случаях конфликт между финансовыми претензиями государства и стремлением поднимающегося класса капиталистов к автономии удавалось разрешить только силой оружия, как было в XVII веке в Англии и в XVI--XVII веках -- в Голландии, которая несколько десятилетий воевала за свободу от финансового мародерства испанских правителей. Конфликт в Англии не исчерпывается кромвелевским периодом власти пуритан или Славной революцией 1688 года. Это был опять-таки вопрос о непреодолимой беззаконности. Нэф так описывает это:

В царствование Джеймса I и Карла I, с 1603 по 1642 год, политика регулирования промышленности и прямого налогообложения практически провалилась из-за сопротивления ведущих английских торговцев и промышленников. Они использовали рост своего влияния в качестве мировых судей, муниципальных чиновников и членов палаты общин для противоборства политике, которую считали вредной для себя. Неспособность Стюартов и их Тайного Совета добиться выполнения непопулярных воззваний и декретов, выпущенных без поддержки парламента, дала английским торговцам и промышленникам преимущество над французскими в развитии тяжелой промышленности. Ослабление действенного административного контроля над экономической жизнью способствовало ранней "промышленной революции" в Англии. [John U. Nef, War and Human Progress (Cambridge: Harvard University Press, 1950), p. 15. Выражение "ранняя английская промышленная революция" соотносится с утверждением Нефа, что Англия пережила такую революцию в столетие, последовавшее за 1540 годом.]

Прекращение практики произвольных конфискаций относится к тем разновидностям правительственной политики, которые вселяют уверенность в том, что доходы от торговли и накопленное богатство останутся в распоряжении самих торгующих и накапливающих -- что было обозначено Нортом и Томасом как такое определение прав собственности, при котором частные выгоды и издержки соответствуют социальным выгодам и издержкам. При всей важности такого рода политики для торговли и накопления до XIX века правительства крайне редко прибегали к ней добровольно, без давления со стороны вооруженных городских восстаний. Почти всегда правительственные решения по изменению прав собственности имели главной целью увеличение сборов. И если они оказывались благоприятными для стабильности прав собственности, то по чистой случайности, а не из убеждения, что нужно стремиться к долговременному экономическому росту. Естественно, что в политике господствовали оппортунистические мероприятия совершенно противоположного характера. [Douglass С. North and Robert Paul Thomas, The Rise of the Western World: A New Economic History (Cambridge: Cambridge University Press, 1973), p. 7: "Создание и правовая защита прав собственности есть прерогатива правительств, которым принадлежит право принуждения. Центр правительственной власти и принятия решений постепенно перемещался ко все более крупным политическим образованиям. Это движение было медленным и прерывистым, поскольку оно везде происходило в обстановке конфликта между разными центрами власти. Так что даже когда краткосрочные фискальные интересы правительства требовали развития более эффективных прав собственности (как в случае с защитой межконтинентальной торговли, которая была новым источником доходов для короны), оно -- из-за конфликта с соперниками -- могло предоставить только очень несовершенную защиту. Важнейшим фактором развития прав собственности является то, что правительства создавали их только ради собственных фискальных интересов. Как мы видели выше, дарование права на отчуждение (продажу -- прим. переводчика) земли (ключевой шаг в развитии наследуемой без ограничений абсолютной собственности) было осуществлено в Англии, Франции, Анжу, Пуатье и других районах, только чтобы корона не утратила существовавшие к тому моменту феодальные сборы. Сходным было происхождение защиты прав собственности чужих торговцев, что можно видеть по установленным Бургундией правилам проведения ярмарок в Шалоне и Отуне (Autun). По точно таким же причинам предпринимались и такие меры, как умножение числа пошлин, произвольных конфискаций, принудительных займов и тому подобное, которые увеличивали неопределенность относительно прав собственности. Направление действий правительства зависело от его фискальных интересов.".]

В качестве исключений из общей склонности правительств ставить на первое место не разумное развитие прав собственности, а немедленные фискальные интересы, Норт и Томас указывают на администрацию Нидерландов при герцогах Бургундских и на первых Габсбургов, просвещенность которых постепенно слиняла из-за крайней нужды в деньгах на военные предприятия. ["В общем и целом политика Бургундцев и Габсбургов была направлена на объединение страны и поощрение торговли, что содействовало процветанию экономики и доходам короны. В XVI столетии семнадцать провинций империи Карла V сохраняли лояльность и снабжали корону все большими суммами, которые шли на войны за расширение империи. Благодаря процветанию, Нидерланды стали жемчужиной империи Габсбургов, и являлись самым мощным источником доходов казны... Но хотя Нидерланды терпели Карла V, они не стали мириться со все более тяжкими поборами его наследника Филиппа II. Нидерланды приняли лидерство принца Оранского и восстали, что повело к длительной борьбе, осложненной религиозными противоречиями." (там же, с. 134)]

Чтобы судить о том, действительно ли более защищенная собственность стала фактором роста торговли, следует ответить на вопрос, была ли в 1750 году собственность более защищена, чем, скажем, в 1300 году. Борьба торговцев со своими суверенами за свободу от произвольных конфискаций веками шла на фоне непрерывных войн между суверенами, и большая правовая защищенность прав собственности подрывалась грабежом и реквизициями вторгшихся армий. Однако вплоть до Французской революции европейские войны велись небольшими отрядами, и торговцы страдали от мародерства не так уж сильно. Исключением была Столетняя война во Франции, после окончания которой в середине XV века иноземные вторжения не повторялись практически до 1814 года. Другим исключением была разрушительная Тридцатилетняя война в Германии 1618--1648 годов. Так что есть все основания заключить, что войны того времени были просто не в силах подорвать правовые гарантии собственности, если они существовали. Это совершенно ясно видно на примере Англии и чуть менее отчетливо во Франции, а после XVI века в Голландии. Мы можем сделать вывод, что в период подъема западной торговли увеличивалась защищенность торговли.

Экономические объединения, не основанные на родственных связях

Несомненно, семья -- древнейший из социальных институтов и, судя по всему, является древнейшей формой хозяйственной организации. Мы принимаем, как должное, участие в фермерском труде каждого члена семьи за исключением детей. В средние века все деловые предприятия были семейным бизнесом, осуществляемым на средства семьи, управленческие и технические знания для которого также предоставлялись через семейные или родственные связи. Даже в такой развитой торговой общине, как венецианская, коммерция имела основой семейные товарищества, а совместные предприятия с посторонними были, скорее, исключением из правил. Непосильные для семьи долгосрочные инвестиции в судостроение и морскую торговлю осуществлялись государством. [Фредерик Лейн описывает венецианское семейное товарищество как одну из форм организации предприятия в гл. "Family Partnerships and Joint Ventures in the Venetian Republic". См.: Frederic C. Lane and Jelle C. Riemersma, eds., Enterprise and Secular Change (Homewood, Ill.: Richard D. Irwin, 1953), pp. 86--101. Как инструмент сохранения целостности семейного состояния венецианское партнерство наследников сравнимо с английским установлением о праве старшего сына на наследование земли.]

В средние века семья была единственной удовлетворительной моделью торгового предприятия. Сами по себе феодальная система и церковь являли собой громадные иерархические системы, в которых подчиненные приносили вышестоящим ритуальные клятвы в верности и послушании. Как свидетельствует практика позднего средневековья, при всей торжественности клятв и ритуалов их оказывалось недостаточно для выработки той атмосферы доверия и надежности, без которых невозможны длительные хозяйственные начинания.

Однако в тех случаях, когда потребности торговли превосходили возможности семейных фирм и случайных партнерств, частные фирмы могли торговать и инвестировать только при наличии какой-то иной базы для взаимного доверия. Расширение после XVI века неправительственной торговли и инвестиций было бы просто невозможно без создания чисто экономической формы организации, способной сформировать эквивалентные семейным связи. Без этого для всех проектов, слишком крупных для семейных фирм, стали бы неизбежными решения в духе венецианской олигархии, где финансирование брало на себя государство.

Мы не можем знать наверняка, как возникла новая лояльность, каковы психологические источники верности новым институтам, которые были совершенно чужды моральным и религиозным структурам уходящей эпохи. Даже сегодня в каждой западной стране некоторые люди не способны ощутить свою принадлежность к ориентированным на продажу и прибыль экономическим предприятиям, и эта отчужденность есть только остаток тех чувств, которые должны были господствовать непосредственно по следам феодализма. Создание в XVII веке новой модели организации было не малым достижением. Позднее, когда коммерческие предприятия стали обычным делом, появилась возможность объяснить лояльность к организации личными связями, формируемыми долгими годами ученичества и подчиненного положения. Но при своем появлении несемейные предприятия непременно должны были использовать другие источники верности и доверия.

Идея верности предприятию предполагает само предприятие. По утверждению Зомбарта, капиталистическое предприятие включает:

...возникновение над хозяйствующими индивидами и вне их отдельного хозяйственного организма: все деловые трансакции, которые прежде совершались более или менее изолированно -- по очереди или одновременно -- теперь оказались объединены рамками одной хозяйственной единицы -- предприятия. Эта единица представляет собой непрерывное дело, длящееся дольше, чем жизнь участвующих в нем индивидов, служащее "носителем" экономического действия. В прежние времена также бывали надындивидуальные организации, особенно в сфере хозяйственной жизни, но те организмы связывали воедино все аспекты жизни естественных человеческих групп. Длительность существования таких общин или тотальных ассоциаций обеспечивалась естественной сменой поколений. Племя, клан, семья, даже деревенская община и гильдия были примерами такого рода надындивидуальных организмов, и хозяйственная деятельность составляла только часть их существования, имела смысл только относительно всего остального. [Wemer Sombart, "Medieval and Modem Commercial Enterprise", в кн. Lane and Riemersma eds., Enterprise and Secular Change, p. 36. Данная глава представляет собой выборки из главного произведения Зомбарта Der modeme Kapitalismus.]

Верность по отношению к группе, взаимное доверие и поддержка по необходимости культивировались среди тех, кто разделял опасности военной жизни и мореплавания, и, может быть, не случайно, что в бурные годы XVI и XVII столетий английские и датские торговцы были воинами или моряками. Легко представить себе создание делового предприятия компаньонами, которые научились доверять друг другу на войне или на море, поскольку такое часто случается и в наше время. (Например, поколение, которое в свои двадцать лет участвовало в гражданской войне в США, когда ему стало сорок, изобрело схему предприятий, не базирующихся на родственных связях, -- современную промышленную корпорацию.) Но существовали и другие значимые источники такого рода связей. Группы торговцев в Англии и в датских городах были относительно небольшими, нередко организованными в гильдии, и сплочены страстным участием в борьбе датчан против испанцев или английских торговцев против Стюартов. Личный статус внутри группы зависел от верности своим обязательствам и готовности их поддерживать, то есть от привычек, которые хорошо вписываются в схему поведения человека, преданного своему предприятию.

В ранних корпорациях необходимое доверие должно было связывать довольно посторонних друг другу людей. Речь шла не о доверии к близким деловым сотрудникам, но о готовности множества инвесторов положиться на честность и умение директоров и менеджеров корпорации. Каким-то образом значительное число имеющих деньги людей (тех, кто вкладывали в корпорации) должны были уверовать в то, что другие (те, кто управляли корпорацией) являются людьми честными и прилежными, что им можно верить. Такое доверие предполагает общее чувство деловой этики, и это последнее вряд ли могло быть заимствовано из учения католической церкви или у старой аристократии. Источники этой общей нравственности следовало отчасти искать в союзах торговцев, и не исключено, что в Англии и Голландии -- в ведущих торговых странах того времени -- эта солидарность усиливалась движением Реформации и сопутствовавшим ей нравственным порывом (подробнее мы обсудим это ниже). Само презрение церкви и старой аристократии к торговцам могло только усиливать их стремление к выработке кодекса чести, основанного на своевременной уплате долгов и верности к вышестоящим, -- чего сильно не хватало в кодексе аристократической чести.

Может быть, историки, изумляющиеся возникновению не имеющих родственной основы организационных связей, тем самым выдают некую часть собственного феодального наследия: аристократическое презрение к моральным ценностям буржуа. Явно полезнее подчеркивать агрессивность и алчность постфеодальных торговцев, чем их способность к созиданию нравственных норм. Но бесспорен тот факт, что именно торговцы развили пригодную для жизни в высокоорганизованном предприятии систему нравственных норм. Никаким другим образом несемейные предприятия, осуществившие такие грандиозные проекты, как колонизация, развитие внешней торговли, строительство каналов (а позднее и железных дорог), не смогли бы снискать верность и преданность к организации, без которых реализация этих целей была бы недостижимой -- а они таки нашли источники этого.

Двойная запись в бухгалтерии

Для создания отличного от семьи делового предприятия было необходимо, во-первых, вообразить такое предприятие, а во-вторых, найти способ отличать дела предприятия от семейных дел его владельцев. Это было нелегко в эпоху, когда члены семьи и работники предприятия были одно и то же, когда собственники предприятия и оно само располагались в одном строении, а все члены семьи работали на общий котел. [Говоря о развитии в Италии, Вебер утверждает: "Первоначально различия между семейным хозяйством и бизнесом не было. Такое разделение возникло постепенно на базе средневекового учета денежных счетов..., но осталось совершенно неизвестным в Индии и Китае. В семьях богатых флорентийских коммерсантов, таких как Медичи, домашние расходы и деловые операции не разделялись в учетных книгах. Баланс подводился в первую очередь для внешних сделок, а все остальное оставалось "в семейном котле" семейной общины." (General Economic History, p. 172)] В мире семейных предприятий потребность в различении между семейной и индивидуальной собственностью могла возникнуть из желания отдельных членов семьи торговать в свою пользу или владеть чем-то, не принадлежащим семье. Для этого было недостаточно просто отдельного перечисления собственности предприятия и собственности отдельного владельца. Следовало отделить запись трансакций предприятия от записи трансакций отдельного человека, и эти записи следовало соотнести с имуществом предприятия. Нужно было, чтобы успешные операции записывались как увеличивающие собственность, а неудачные -- как уменьшающие ее. Очевиднейшая выгода двойной записи (в бухгалтерских книгах) заключалась в том, что торговец получал возможность контролировать точность регистрации каждой операции. Общим принципом сложной системы правил было то, что каждая трансакция одновременно фиксировалась как изменение активов (приход) и пассивов (расход). Если после суммирования записей в каждом разделе суммы не совпадали, следовало искать ошибку. Ни в самом этом принципе, ни в стремлении торговцев к точности записей нет и намека на то, что система двойной записи могла бы стать источником идеи о непрерывно существующем предприятии, которое представляет собой некоторое юридическое лицо (целостность), отличное от своих владельцев, за исключением одного момента: чтобы пассивы были равны активам нужно, чтобы пассивы включали обязательства предприятия перед третьими лицами и перед владельцами -- чистую стоимость предприятия.

Таким образом, система счетоводства, практический смысл которой заключался в возможности обнаружения ошибок, приучила использовавших ее торговцев и счетоводов мыслить о предприятии как о должнике, имеющем обязательства перед своими владельцами, либо как о владельце чистой стоимости. Зомбарт даже счел уместным заявить, что "невозможно представить капитализм без системы двойных бухгалтерских записей". [Sombart, там же, с. 38. Критику зомбартовской оценки роли двойной бухгалтерии см.: Braudel, The "Wheels of Commerce (New York: Harper & Row, 1982), pp. 573--575.] Эта система вызвала к жизни фирму, с ее стремлением к максимизации прибыли, в качестве подлинно автономной (и можно добавить вслед за Зомбартом -- абстрактной) целостности, собственность которой уже не смешана с собственностью семьи, поместья или других социальных целостностей.

Помимо потребности в различении между собственностью предприятия и собственностью его владельцев, была и другая, более далекоидущая причина, побуждавшая к развитию формальной системы учета собственности и трансакций предприятия. Расширение практики кредитования требовало объективного, количественного метода оценки финансового положения и перспектив фирмы. Искомый метод развился, в конце концов, из системы двойной записи в виде набора правил, позволявших выразить в числовой форме все трансакции. Эти правила развились в согласованные и общепринятые процедуры регистрации всех экономических событий в измеряемом, а значит и допускающем вычисления виде. Экономическая реальность в самом прямом смысле слова стала тем" что можно отразить в виде чисел в бухгалтерских книгах: Quod поп est in libris, поп est in mundo (чего нет в книгах -- не существует -- лат.).

Иными словами, для развития западного капитализма имело значение не столько само по себе усовершенствование счетоводства и переход к двойным записям в бухгалтерских книгах, сколько возникший из этого перехода импульс к развитию финансового учета и практики оценки кредитоспособности предприятия в терминах ее баланса, прибылей и убытков.

Развитие системы морали, соответствующей нуждам коммерции

Для развития автономной сферы бизнеса исторически важен был еще один аспект. Возвышение торговли сотворило мир, в котором отдельные люди обрели свободу вступать в договорные отношения на условиях, соответствующих спросу и предложению, а также риску осуществления операций. Нравственные правила, необходимые для деятельности экономических организаций, не являющихся поместьем, гильдией или семьей, только начали устанавливаться. Весь комплекс деятельного и многообещающего аппарата торгового капитализма нуждался в нравственных правилах, воплощенных в таких терминах, как "честное дело", "выполнение обязательств", "пунктуальность", и (в случае наемных работников) "трудолюбие", "прилежание", "честность" и "верность". Источником этой морали, по крайней мере, в XVI и XVII веках, могла быть только религия.

Социальное учение католической церкви пришло из средневековья. В эту эпоху поместные обычаи жестко предписывали условия хозяйственных отношений в поместье, и почти такой же всеобъемлющий характер был свойственен гильдейским правилам в городах. Не приходилось ожидать, что унаследованные от средневекового хозяйства правила поведения, в основе которых лежала готовность подчиняться установленным обычаям, подойдут коммерческой эпохе, когда на место обычая встал индивидуальный выбор. Как на пример церковной доктрины, противоречившей потребностям поднимавшегося класса торговцев, чаще всего указывают на запрет взимания процентов. Но ведь в действительности чувствовалось отсутствие чего-то неизмеримо более важного: нравственного миропонимания, которое бы облегчило, поощрило и узаконило растущий мир рыночных отношений.

Для роста западной экономики не была нужна сильная нравственная озабоченность благосостоянием бедняков, а равно и предположение, что быстрый успех в делах открывает путь к вечному спасению, поскольку свидетельствует о личном нравственном совершенстве или превосходстве характера. Мало что говорит о широком распространении веры в нравственную желательность равномерного распределения доходов. Многие современные моралисты ставят эти вопросы в центр проблем политических и экономических нравов, сцепленных в первую очередь с вопросами распределения. Но почти никто не считает эти вопросы существенными для экономического роста или для развития экономических институтов Запада, поскольку принято их рассматривать в терминах производительности труда и объемов производства. Представление, согласно которому бедность нетерпима в богатом обществе, стало возможным только с возникновением богатого общества, а это произошло существенно позже тех времен, о которых мы говорим сейчас.

Протестантская реформация предложила в XVI веке систему моральных взглядов, которая соответствовала нуждам торгового капитализма. Специфика связей между историей подъема европейского капитализма и протестантизмом была предметом жарких и безостановочных дебатов. Начало им положила публикация книги Макса Вебера Протестантская этика и дух капитализма. [Max Weber, Protestant Ethic and the Spirit of Capitalism (New York: Scribner & Sons, 1930). Первая публикация работы в 1904--1905 гг. "Die Protestantische Ethik und der Geist der Kapitalismus" (Tubingen U. Leipzig: J. C. B. Mohr).] Вебер, тщательно подчеркивая, что не намерен предложить монокаузальное объяснение роста капитализма, доказывал, что протестантизм способствовал успешности этого процесса. Как объясняет Лэндс, Вебер:

...никогда не утверждал, что один протестантизм является причиной возникновения капитализма; напротив, он предложил другие факторы, совокупность которых позволяет объяснить развитие современной индустриальной экономики: возникновение современных национальных государств, покоящихся на профессиональной бюрократии; прогресс научного знания; триумф рационалистического сознания. Но он рассматривал капитализм в перспективе мировой истории. Он хотел понять, почему промышленный капитализм появился на Западе, прежде всего в северо-восточной Европе, а не, например, в Китае, который лишь за несколько столетий до этого был намного богаче Запада, был более развит политически, экономически и технологически. И он обнаружил, что протестантизм был одной из ярких черт, присущих исключительно Западу. [David Landes (ed.), The Rise of Capitalism (New York: Macmillan, 1966), p. 7]

Прежде всего Вебер имел в виду кальвинистскую ветвь протестантизма.

Для Кальвина было очень важным представление об "избранных", спасение которым предопределено. В понимании Вебера протестантизм взрастил сильное чувство преданности своей работе или "призванию", и успешность в делах была знаком того, что человек избран для спасения.

Не исключено, что аргументы Вебера были ошибочны, хотя это и не имеет большого значения для его концепции. Сражаясь с католицизмом, Кальвин отрицал возможность церковной иерархии даровать спасение и доказывал, что нет моральных и иных оснований, которые возвышали бы священников над мирянами. Доктрина предопределения противоречила учению; что церковь способна даровать спасение. [Взгляды Кальвина относительно проблемы предопределения изложены в гл. 21--23 книги 3 Institutes of Christian Religion (Geneva: 1559; London, 1813). Седьмое американское издание (Philadelphia: Presbyterian Board of Christian Education, 1936), vol. 2, pp. 170--241.] Тем, кого заботил вопрос -- предназначены ли они быть спасенными или обречены гибели -- Кальвин предлагал положиться на свидетельства призвания, веры и убегания от греха, противопоставленные жизненной практике тех, кто пренебрег своим призванием, кому недостало веры и кто упорствовал в грехе.

Решающий фактор экономического успеха протестантских общин легче обнаружить в другой доктрине, которая также была связана с кальвиновским отрицанием особой власти священников: в учении, что служение Богу должно быть делом всей христианской общины, а не только церковников. Относительно повседневного труда он заявлял, что "не следует добиваться богатства и почестей с помощью беззаконных действий, посредством лжи и преступления, пожирая и унижая ближних; нам следует стремиться только к таким целям, которые не отклоняют нас от путей невинности" [там же, т. 1, с. 761--762]. Возможно, что он сам не понимал, как далеко уведет идея о том, что допустимо стремиться к почестям и богатству с помощью прилежания, усердия и надежности.

Как бы то ни было, кальвинизм сообщает труду торговца и ремесленника те же самые ценность и достоинство религиозного служения, что и труду священника или монарха. Не удивительно, что такая сакрализация труда кальвинстской ветвью протестантизма способствовала развитию образцов поведения, вполне отвечавших задачам капитализма: преданность своему делу, надежность, усердие, самоотверженность, простота, бережливость, пунктуальность, выполнение обязательств, верность групповым интересам, короче говоря, тот "светский аскетизм", который был противопоставлен Вебером "аскетическому отказу от мира" католических монахов, которые уходом в монастырь отрицали заботы этого мира, поскольку им недоставало кальвинистской веры в то, что повседневный труд не менее свят, чем любая другая форма служения Богу. Протестантский "мирской аскетизм", напротив, направлял энергию людей в деловую жизнь и при этом с презрением отбрасывал фривольные радости материального мира. Вебер не первым отметил негативное влияние на мир монашества и практики аскетического ухода от мира. Эдвард Гиббон в книге Упадок и гибель римской империи (1776) в главе 37 критикует древнюю гражданскую безответственность монашеского движения, отмечая с известной умеренностью, что "целые легионы скрывались в этих религиозных убежищах, подрывая тем самым силу и мощь империи".

В длительных дебатах относительно этого тезиса Вебера центральное место принадлежало двум контраргументам.

Во-первых, капиталистические институты развились, хотя и не с такой скоростью как в протестантских землях, во многих местах, где господствовал католицизм, особенно в Италии, южной Германии и в некоторых районах Нидерландов. И полезно, пожалуй, помнить, что как протестантизм, так и католицизм неоднородны. Порой считается, что протестантизм англиканской церкви или лютеранство германских княжеств ближе к римскому католицизму, чем к протестантизму Кальвина, Кнокса или, позднее, Джона Уэсли. Следует поэтому спросить, почему Англия, -- может быть наименее протестантская из всех протестантских стран, которую в XVII веке оттолкнул от протестантского аскетизма неудачный опыт с пуританизмом Кромвеля, -- лидировала в развитии капитализма. Может быть, частичный ответ дает указание на кальвинистские традиции шотландцев, про которых принято считать, что они сыграли непропорционально большую (для своей численности) роль в британском бизнесе. Но и католицизм со времен первых миссионеров, проповедовавших в Ирландии и других странах, проявил серьезную готовность приспосабливаться к местным обычаям и условиям. Без подробного (и невозможного в настоящее время) изучения практики местных церквей в тех католических районах, где коммерция развилась сравнительно рано, нельзя с уверенностью утверждать, что местные церкви всегда были столь же отчуждены от нужд торговцев, как и главное течение средневекового католицизма.

Во-вторых, многие утверждали, что причинно-следственные связи между протестантизмом и капитализмом были гораздо сложнее, чем та упрощенная интерпретация, которая приписывается Веберу. Можно утверждать даже, что не протестантизм создал капитализм, но что он сам был порождением капитализма [см., например, Н. М. Robertson, Aspects of the Rise of Economic Individualism (Cambridge: Harvard University Press, 1933)]. При этом критики Вебера имеют в виду, что протестантизм предложил ряд верований, превосходно подходивших и крайне лестных для удачливых капиталистов, которые по этой причине и приняли их. Возможен и менее обидный аргумент: религиозные институты феодализма не отвечали религиозным и моральным нуждам новых торговцев и капиталистов, и этот вакуум заполнил протестантизм.

Едва ли следует предполагать, что капиталисты просто подобрали религию, удобную для их финансовых интересов. Было бы не удивительно, если бы большинство людей XVI века, которых отличала большая нравственная строгость, чем это было обычно в Европе периода Возрождения, оказались в рядах движения религиозных реформ и сыграли бы выдающуюся, непропорциональную своей численности роль в становлении институтов капитализма. Общество эпохи Возрождения не отличалось строгостью нравов и вполне возможно, что те черты характера, которые были важны для поднимающегося капитализма, чаще всего были свойственны сторонникам религиозных реформ.

Нет нужды оценивать достоинства этих подходов. [В разгар дебатов о связи между протестантизмом и капитализмом Линн Уайт предложил гораздо более радикальный подход, в котором христианство противопоставляется всем другим религиям. Уайт утверждает, что христианство взрастило более деятельное и манипулятивное отношение к природе, чем любая другая религия. Фактически, Уайт приписывает влиянию христианства то, что он называет "экологическим кризисом": "Христианство, особенно в его западных формах, является самой антропоцентричной религией среди всех, которые видел мир... Христианство, в полную противоположность к древнему язычеству и азиатским культам (за исключением, пожалуй, зороастризма), не только утвердило дуализм человека и природы, но также провозгласило, что это Бог повелел человеку использовать природу для собственных нужд. На уровне повседневной жизни это имело любопытные последствия. В древности каждое дерево, каждый росток, каждый ручеек или холм имели своего гения-покровителя. Эти духи были доступны для человека, но отличались от него; кентавры, фавны и русалки демонстрируют свою амбивалентность. Прежде чем срубить дерево, разрыть холм или запрудить поток важно было умиротворить духов этого места, и поддерживать потом эту умиротворенность. Разрушив языческий анимизм, христианство сделало возможным эксплуатацию природы с полным безразличием к чувствам природных объектов. Часто говорят, что церковь заместила анимизм культом святых. Верно, но функционально культ святых отличен от анимизма. Святой не обитает в природном объекте; у него могут быть особые убежища, но сам он принадлежит небесам. Более того, святой является человеком; к нему можно обращаться на человеческом языке. Кроме святых, у христианства есть еще ангелы и демоны, унаследованные у иудаизма и, может быть, косвенно у зороастризма. Но они не менее мобильны, чем святые. Духи, живущие в природных объектах, которые прежде защищали их от человека, исчезли. Была утверждена монополия человека на одухотворенность, и старые препятствия к эксплуатации природы исчезли." (Lynn White, Jr., "The Historical Roots of our Ecologic Crisis", Science 155: 1205; 10 March 1967).] Скорее, следует подчеркнуть ряд относящихся к нашей теме непротиворечивых аспектов. Вебера интересовали не столько символическое содержание протестантизма и не его учение, а те виды социального поведения, развитию которых благоприятствовала эта религия. Бесспорно, что протестантизм поощрял и легитимизировал специфически капиталистические образцы поведения, благоприятные для рыночного успеха. Нет оснований сомневаться и в том, что в долгосрочной перспективе результатом реформации стало все большее отдаление религии от сферы бизнеса. Протестантизм санкционировал высокую степень ответственности индивидуума в области морали и уменьшил власть священнослужителей; торговцы-протестанты смогли освободиться от церковных ограничений, разумность и полезность которых не подтверждалась их собственным опытом. В таких обстоятельствах католические священники просто не могли отстаивать доктрины, способные толкнуть к протестантизму самых преуспевающих прихожан. Церкви все больше приходилось смиряться с тем, что для нее хорошо все то, что хорошо для мира коммерции. Сэр Джон Хикс отмечает относительно запрета на взимание процентов:

...появление банков свидетельствовало о том, что запрет на ростовщичество рушится, по крайней мере, в некоторых областях деятельности. Следует подчеркнуть, что это началось задолго до протестантства; если "протестантская этика" и имеет к этому отношение, то лишь такое, что практика создала этику, а не наоборот. [John Hicks, A Theory of Economic History (New York: Oxford University Press, 1969), p. 78--79. Краткий обзор приемов, с помощью которых торговцы обходили запрет на взимание процентов, см.: Braudel, Wheels of Commerce, pp. 559--566. Бродель также обсуждает, в какой степени Кальвин принимал практику взимания процентов, pp. 568--569.]

Таким образом, церковное руководство, что бы оно ни думало о методах бизнеса, было вынуждено постепенно отказаться от претензий на регулирование или прямое направление повседневной деловой жизни. Одним словом, в XVI и XVII веках деловая жизнь секуляризировалась. При этом сильно выросла степень ее независимости от церковных властей. Постепенно религия превратилась из силы, сдерживавшей капиталистическое развитие, в источник санкционирования и поддержки торгового капитализма, в моральную доктрину, полезную для нормального функционирования поднимающегося мира коммерции. Вопрос не сводился целиком к теологическому содержанию протестантизма или капитализма. Частично дело было в конкуренции между несколькими соперничавшими религиями, которое, так же как и соперничество между национальными государствами, дало предпринимателям возможность убегать от чрезмерного давления.

Полная оценка исторических взаимосвязей между капитализмом и религией требует не только понимания диалектической природы связи между этими сферами, но и учета изменений в самой церкви. Р. Тоуни отмечает "поразительный" контраст между "железным коллективизмом" кальвинистской Женевы и "спокойным отталкиванием всех традиционных экономических ограничений в Англии после гражданской войны" -- и в этом наблюдении он не одинок. ["Дух капитализма стар как сама история и, вопреки некоторым утверждениям, не является порождением пуританизма. Но он нашел в ряде аспектов позднего пуритантства источник энергии, который тонизировал и укрепил этот уже достаточно сильный дух. На первый взгляд, невозможен контраст более разительный, чем контраст железного коллективизма, почти военной дисциплины, беспощадной и жестокой суровости, которые были установлены в Женеве Кальвином и воспроизведены, пусть и в более мягких формах, его учениками в других местах, и спокойного отклонения всех традиционных ограничений экономической деятельности, характерного для английской деловой жизни после гражданской войны. На деле повсюду наличествовали те же составляющие, но смешанные в разных пропорциях и имевшие в разное время разную температуру. Подобно чертам индивидуального характера, которые раскрываются с достижением зрелости, скрытые в пуританизме тенденции, позднее сделавшие его союзником любого движения против контроля экономической деятельности, осуществлявшегося во имя общественной нравственности или ради общественных интересов, не проявлялись до тех пор, пока не созрели политические и экономические условия для их роста. И когда такие условия возникли, трансформация произошла не только в Англии. Во всех странах одинаково -- в Голландии, в Америке, в Шотландии и в самой Женеве -- социальная теория кальвинизма прошла через тот же процесс развития. Она началась как опора авторитарной регламентации. И она стала главным двигателем почти утилитарного индивидуализма. Если социальные реформаторы XVI века могли славить Кальвина за жесткость устанавливаемого им экономического режима, то в период реставрации в Англии их наследники либо порицали его как отца вседозволенности в экономической жизни, либо превозносили кальвинистские общины за дух предпринимательства и свободу от древних предрассудков в области экономической нравственности. Настолько мало знают те, кто берется направлять стрелы духа, где они запылают." (R. H. Tawney, Religion and the Rise of Capitalism, New York: Harcourt, Brace & Co., 1926, pp. 188--189). Бродель приписывает те же взгляды Зомбарту (см.: Wheels of Commerce, p. 568).]

О непоследовательности протестантизма свидетельствуют противоречия между двумя (среди многих других) течениями протестантской мысли, а также сочетание изменившегося морального восприятия и определенной интеллектуальной нечувствительности к смыслу перехода от интегрированного общества к плюралистическому. Протестантизм подчеркивал, что спасение зависит от личности. Усердный труд, вынуждаемый контролем общества, и щедрость благотворителя, за которым охотится сборщик налогов -- не продвигают ни на шаг к спасению души. В то же время протестантские проповедники и церкви считали своим долгом учить и служить образцом для своей паствы, всегда были готовы поговорить о заблуждениях прихожан и не слишком колебались, когда дело доходило до изгнания заблудших овец из общины. Между XVI и XIX веками средние классы усвоили ту точку зрения, что "традиционные ограничения экономической деятельности" есть насилие со стороны упадочной аристократии. При этом сохранялись обе вышеотмеченные идеи протестантизма, и пасторы не оставляли без внимания то, что считали излишествами деловых людей XIX века. Они сыграли существенную роль в принятии первого в Англии фабричного законодательства. Но впоследствии специализация деловой жизни зашла так далеко, что деловые люди стали не более чувствительны к моральным увещеваниям пасторов, чем люди науки, искусства, музыки или литературы. Тоуни мог бы столь же основательно (или неосновательно) противопоставить "железный коллективизм" пуританской Англии "спокойному отталкиванию всех традиционных ограничений" в литературном мире, которое было свойственно английской литературе "после гражданской войны" -- в период драматической реставрации.

Возникший в XVI веке протестантизм не предвидел экономического учения Адама Смита. Протестантизм вообще не являлся экономической доктриной. Но он наделил торговцев идеей личной моральной ответственности, не нуждавшейся в санкции церкви, а также нормами нравственности, в которых на первом плане были прилежание, бережливость, честность, выполнение обязательств -- качества очень важные для институтов капитализма. Поднимавшееся купечество и автономная система хозяйственной жизни (подобно любой другой большой и автономной социальной системе) нуждались в подходящих системах моральных и этических норм. В той мере, в какой протестантизм был в этом отношении адекватнее, чем католицизм, он способствовал росту капитализма.

Следует упомянуть и другое вероятное следствие реформации. Утверждали, что сокращение расходов на церковь, подобно сокращению военных расходов, благоприятно для промышленного роста. Церковные расходы в Англии сократились после обращения Генриха VIII в протестантизм, и то же было в других протестантских странах. С этим связано и то, что в католических странах значительная часть земли принадлежала церковным организациям, а потому была исключена из обычного торгового оборота. С переходом к протестантизму и изъятием этих земель они стали доступны для коммерческой эксплуатации. Джон У. Нэф следующим образом описывает это:

Разрыв Генриха VIII с Римом (вскоре после изъятия собственности монастырей и других религиозных конгрегаций) и вызванное этим сокращение численности и богатства священнослужителей создали к началу елизаветинской эпохи, то есть задолго до обострения конституционной борьбы, благоприятные условия для промышленного роста. После конфискаций 1536 и 1539 годов доля национального дохода, расходуемого на церковные нужды, была в Англии гораздо меньше, чем в предыдущие восемь веков. Ничего подобного не было в странах, оставшихся католическими. Во Франции церковь сохраняла всю свою собственность и число церковников не уменьшилось. В Испании и испанских Нидерландах совокупное число монахов, монахинь и священников выросло.

Частичная конфискация церковной собственности в Англии (и в других протестантских странах, в особенности в Швеции, Дании, Шотландии и Голландии) облегчила частным предпринимателям доступ к земле и минеральным ресурсам. [Nef, War and Human Progress, pp. 15--16]

Воздействие реформации на долгосрочное перераспределение богатств между церковью и классом капиталистов не ограничилось конфискацией церковной собственности: кальвинистская доктрина о предопределении и святости труда предполагала, что капиталисты могут сохранять собственность для своей семьи вместо того, чтобы дарить или завещать ее церкви.

Меркантилизм

Мы переходим к важнейшему институциональному изобретению, которое смягчило переход от феодализма к капитализму и проложило путь современному капитализму. Речь идет о союзе между правительствами и коммерсантами. Совокупность соответствующих политических решений и стратегий известна как политика меркантилизма. [Более подробный обзор меркантилизма см. в следующих работах: Eli F. Heckscher, Mercantilism, 2 vols., 2d rev. ed., (London: George Alien & Unwin, 1955); Charles H. Wilson, "Trade, Society and the Staple", в The Cambridge Economic History of Europe, E. E. Rich and C. H. Wilson, eds., vol. 4, The Economy of Expanding Europe in the Sixteenth and Seventeenth Centuries, chap. 8.] Исторически меркантилизм был важен для развития и поощрения торговли в условиях, когда еще были сильны традиции и институты феодализма.

В период укрепления монархий правительства являлись в первую очередь центрами военного могущества, а основной экономической предпосылкой существования этих центров военной мощи было золото на покупку оружия (часто за рубежом) и на содержание войск. Испания получала золото из Нового Света. В других странах внутренние источники золота принадлежали подданным, но раз изъятые и потраченные, они иссякали. Меркантилистское решение заключалось в том, что нужно продавать за границу больше, чем закупать там, а разницу получать золотом. Допустимым считался импорт сырья для производства экспортных товаров и получения прибыли, хотя меркантилисты в целом относились к импорту без восторга. И лучше всего, если можно было получать сырье из колоний, не платя иностранцам в золоте.

Для получения наибольшего дохода от экспорта меркантилистская теория рекомендовала использовать монополии, так чтобы не возникали ситуации, когда, например, французские торговцы конкурируют друг с другом и в итоге сбивают цены на французские продукты на иноземных рынках: Равным образом монополизация импорта предотвращает опасность того, что конкуренция между импортерами вздует цены на иноземные товары. Предоставление такого рода монополий превращало монархов и их влиятельнейших придворных в союзников торговцев. Благодаря этому носители политической власти получали личную долю в прибыли торговых и производящих предприятий. Теоретически все это звучит ужасно и на практике выливалось в коррупцию, но распространенность и сила политики меркантилизма оказались достаточными, чтобы вызвать упадок итальянских и ганзейских городов, которые утратили принадлежавшие им с XII века господствующие позиции в торговле.

Легче понять ситуацию, если не считать практику отражением принципов меркантилизма (которые были разработаны на основе уже сложившейся практики), а видеть в ней пережиток феодализма и элемент борьбы монархов за право налагать налоги без согласия парламента. В феодальном обществе право на торговлю предоставляли и подтверждали хартии соответствующего сеньора. Ярмарки существовали в силу его милостивого разрешения, и права гильдий на занятия промыслами имели тот же источник. Когда право на взимание налога оспаривалось, продажа таких хартий была источником средств. Платежи за их выдачу могли быть одноразовыми, в виде регулярных налогов или смешанными. Длительное время важнейшим источником средств для британской короны были налоги на монополизированную купеческой компанией торговлю шерстью. Благодаря тому, что члены правящего класса участвовали в прибылях, довольно странная практика новых национальных государств, направленная на одновременное ограничение импорта и предоставление исключительных торговых привилегий своим подданным, сыграла значительную роль в создании свободного купечества, имевшего право -- в рамках многочисленных хартий -- торговать на собственных условиях.

Важно отметить, что предоставление монополий нередко имело целью улучшение возможностей для создания новых отраслей. В частности, Англия превратилась из экспортера сырья в экспортера готовой продукции в немалой части благодаря тому, что возможность получения монопольных привилегий привлекла в страну фламандцев и других иммигрантов. Уже в 1331 году монопольные преимущества были дарованы ткачам, а потом и многим другим. Согласно Норту и Томасу [North and Thomas, Rise of the Western World, pp. 152--153], при Елизавете были дарованы 55 патентов на монополию, в том числе 21 патент -- иностранцам или натурализовавшимся иммигрантам.

Глядя через столетия, нелегко оценить факторы, приводившиеся в действие актом предоставления монополии. Благодаря этому, в частности, королевские правительства превращались в сторонников расширения торговли, не обязательно принципиальными, может быть, целиком из корыстных побуждений. Торговые монополии были чем-то вроде учебного пособия, как если бы их изобрели специально для того, чтобы на конкретном примере и быстро показать королевским правительствам выгоды роста торговли. Ко временам Адама Смита урок был уже хорошо усвоен, и он потребовал устранения учебного пособия. Но партнерство между правительствами и капиталистами сохранилось -- в форме лицензий и патентов, или в форме особых механизмов военных поставок, и эти учебные пособия широко используются в странах третьего мира.

Политическая раздробленность Европы как источник роста

В свете вышерассмотренной практики меркантилизма кажется несомненным, что развитие капитализма на Западе было в немалой степени обязано раздробленности Европы на множество суверенных образований. Не было единой фирмы "Европа Инк.", но зато было множество мелких "монархия Инк.", "княжество Инк.", "город-государство Инк.". Важным фактором преодоления наследственного отвращения деревенской военной аристократии к новому классу торговцев была конкуренция между лидерами возникавших национальных государств, каждый из которых дорожил возможностью получать со своих торговцев налоги и кредиты и при этом сознавал политическую опасность того, что у соседей будет больше денег для финансирования вооруженных сил. Если бы торговцам противостояла политическая монополия, им не хватило бы средств на выкуп свободы торговать.

Известны империи, которые управляли районами, в культурном и хозяйственном отношении не менее разнообразными, чем Запад, и при этом не Ослабившие политического контроля над торговлей. В этих империях, отличавшихся полной консолидацией политической власти и незначительностью внутренней конкуренции за патронаж над торговлей, сопоставимого ослабления политического контроля не было. Впрочем, не было и сопоставимого развития торговли.

В главе 3 мы упоминали о китайской империи, которая располагала более совершенными технологиями, чем Запад, и весьма развитой государственной бюрократией. Возможным объяснением того, почему совершенная китайская технология не стала основой экономического роста, является рациональность китайской системы отбора чиновников, которая вела к концентрации власти, тогда как в Европе власть была распылена между крупными землевладельцами.

В области технологии китайцы были склонны замирать по достижении некоего уровня. Как только удавалось изобрести и освоить хороший способ делать что-либо, этот метод обращался в привычку, совершенно недоступную изменениям. Неправильно представлять дело так, что китайские изобретения имели целью только получение удовольствия или развлечение императорского двора. Китайские джонки, водяные колеса и компас были полезными и широко использовавшимися изобретениями. И в Китае, и на Западе всегда были те, кто нес убытки от внедрения технологических новшеств, и они время от времени пытались яростно противостоять появлению новшеств. В Китае такие люди пользовались безоговорочной поддержкой мандаринов, которые ничего лично не получали от внедрения технологических новшеств и не желали, чтобы технологические новшества как-нибудь разрушили статус-хво, Несмотря на этот консерватизм, техника и экономика в Китае, скажем, в XV столетии были развиты лучше, чем на Западе. Но отбор только тех изменений, которые никого чувствительно не затрагивают, ведет к страшному замедлению технического и экономического прогресса.

На Западе конкурирующие центры политической власти были крайне заинтересованы в технологических изменениях, обещающих торговые или производственные преимущества и рост правительственных доходов, а потому и опасались того, что соседи опередят их во внедрении новинок. Как только стало ясно, что рано или поздно кто-либо из конкурентов выпустит джинна из бутылки, идея, что власть может противоборствовать технологическим изменениям и отстаивать статус-кво, более или менее исчезла из западного сознания. Так что может быть не случайным совпадение, что современная Япония, первая адаптировавшая западные экономические институты, также возникла на основе политически раздробленного феодального общества.

Китайский опыт позволяет заключить, что в Европе именно запоздалое развитие государственной бюрократии -- родичей китайских мандаринов -- помогало держать открытыми возможности капиталистического развития. Отмеченное Нидхемом различие между ценностями торговцев и мандаринов очень напоминает наблюдавшееся позднее различие ценностных установок торговцев и прусских, французских или английских чиновников. Европейские чиновники слишком поздно овладели властью и не смогли предотвратить рост капитализма; у них осталась единственная возможность реализовать ценностные установки мандаринов -- постепенно, в фабианской манере распространять власть на не слишком подвижные и энергичные, не способные сопротивляться сферы капитализма.

Загадка Китая -- сочетание передовой технологии и отсутствия экономического роста -- является частью более общего вопроса о соотношении имперской политической структуры и экономического роста. Китайская империя была лишь одной из ряда империй, не сумевших найти путь от бедности к богатству. Не умея обеспечить устойчивый рост, эти империи всегда приходили в упадок. Ростоу считает причиной упадка спесь, толкавшую империи к войнам, истощавшим ресурсы до такой степени, что рост сменялся упадком:

В этих традиционных империях главным было то, что они не могли обеспечить устойчивый рост. Периоды подъема сменялись периодами упадка. Типичнейшей причиной упадка были войны. Если возможность войны и небольшие военные предприятия способствовали модернизации общества, то большие и длительные войны требовали ресурсов больше, чем общество могло производить, что давало толчок, саморазвивающемуся процессу экономического, политического и социального упадка. Быстрый упадок Афин в V веке до нашей эры и медленное перемалывание западных областей римской империи являются классическими примерами этого процесса. Его же можно наблюдать в периоды исчезновения некоторых китайских династий, да и в других местах. [W. W. Rostow, "The Beginnings of Modern Growth in Europe: An Essay in Synthesis", Journal of Economic History 33 (September 1973): pp. 548--549]

Вполне возможно, что условием устойчивого экономического роста является торговля между рядом соперничающих государств, каждое из которых слишком незначительно, чтобы мечтать об империалистических войнах, и слишком боится экономической конкуренции других государств, чтобы пойти на экономическое истощение собственных ресурсов. В XIX и в начале XX века политические традиции американского федерализма и тогдашние толкования конституции резко сужали возможности федерального правительства вмешиваться в экономику, а правительства штатов боялись экономической конкуренции других штатов. Совместимо ли конституционное преобразование США в классическую империю с бесконечным устойчивым ростом экономики -- это, конечно, очень животрепещущий и противоречивый вопрос. Тот же вопрос возможен относительно СССР, где финансирование имперских амбиций сильно тормозило экономический прогресс.

Заключение

При попытке понять источники экономического роста Запада первыми в голову приходят не институциональные изобретения, а технологические. Однако новые институты, бесспорно, способствовали экономическому росту Запада, а в некоторых случаях их вклад был решающим. По мере обособления экономической сферы деятельности, ей пришлось изобретать собственные институты, и порой это происходило во взаимодействии с миром политики.

Поражает тот факт, что возникновение институтов капитализма было так сильно связано с реалиями городской жизни. Тесная связь между торговлей и урбанизацией вновь и вновь проявляется в развитии институтов торговли, которые были изначально и городскими. В эпоху медленных средств связи несемейные формы предприятий могли возникать только в городах, где наличествовали ресурсы знаний и умений, достаточные для создания торговых предприятий. Поразительным примером городского развития является страхование, поскольку разделение риска между многими торговцами делается возможным, когда на рынке одного города -- будь то Лондон, Флоренция или Амстердам -- торгует много купцов. Даже правовое принуждение к выполнению торговых договоров возможно только в общине, где количество контрактов и количество конфликтов оказываются достаточно большими, чтобы стало возможным поддержание специализированной корпорации судей, адвокатов и правоведов. Переход от передаточных векселей к депозитным банкам вряд ли был бы возможен, если бы банкиры не получили доверие торговцев сначала в своем городе, а уж потом и в других местах. Первоначально разделение Европы на национальные государства имело мало связи с городской жизнью, но благорасположение итальянских городов-государств, а позднее Амстердама и Лондона к торговле, к которой тогда в других местах относились настороженно, подтолкнуло экономическое развитие.

Происшедшие в XVI веке изменения религиозных верований не были специфически городскими явлениями, и их роль в становлении капитализма была предметом длительного спора. Вследствие действия рыночных институтов почти каждый оказался одновременно в положении и кредитора, и должника, и возникла нужда в системе нравственности, объединяющей обязательность, ответственность при выполнении и прилежание. Не исключено, что моральная система протестантизма лучше соответствовала нуждам экономического роста, чем старое учение католицизма. Можно указать, что торговцы Лондона и Амстердама добились большего доверия у торговцев других городов, и их операции приобрели больший размах, чем когда-либо имели торговцы Венеции, Генуи, Милана или Флоренции. Но достижению этого конечного результата способствовало слишком много разных факторов, чтобы можно было приписать все или почти все одному моральному превосходству, с чем еще и не все согласятся. Важно то, что экономика получила свою систему морали, которая, при всех ее достоинствах и недостатках, дала торговцам как социальной группе основания, чтобы действовать как автономная социальная группа и игнорировать поучения посторонних, не испытывая при этом чувства вины. В плюралистическом обществе каждая сфера деятельности нуждается в собственной системе морали, которая также является предметом критики извне и также остается неуязвимой для такой критики -- компетентной или поверхностной.

liberty@ice.ru Московский Либертариум, 1994-2018