Либертариум Либертариум

Оглавление

Предисловие (В.С. Автономов)

Людвиг фон Мизес был и до сих пор известен нашему читателю только как несгибаемый либерал и бескомпромиссный борец с социализмом и бюрократией. Выход на русском языке его книги "Человеческая деятельность", со дня публикации которой прошло ровно полвека, раскрывает нам всю систему его взглядов, закономерным элементом и логическим завершением которой является мизесовский либерализм. В этой книге сплелись воедино все излюбленные сюжеты Мизеса: теория денег и кредита, проблемы инфляции и экономического цикла, критика социализма и интервенционизма и отстаивание антипозитивистской "априористской" методологии экономической теории.

Выход в свет "Человеческой деятельности", безусловно, справедлив по отношению к автору, мыслившему системно и создавшему последнее в истории экономической мысли произведение в жанре трактата экономической теории, в то время, когда единственным жанром для экономистов стали журнальные статьи, впоследствии объединяемые в сборники статей данного автора по разным поводам. Здесь Мизесу удалось то, что не удавалось многим его предшественникам - великим экономистам, - написать "magnum opus", отразивший взгляды автора по всем основным проблемам экономики и общества. Напомним, что и Маркс, и Менгер, и Вальрас, и Маршалл (перечень можно продолжить) ограничились выпуском первого тома своего будущего труда, но до второго и последующих томов дело так и не доходило. Проблема здесь не только в недостатке времени (Мизес был не в лучшем положении - за всю жизнь он только шесть лет в Женеве имел оплачиваемый университетский пост, давший ему желанную академическую свободу) и энергии. Трудность, на наш взгляд, заключается в том, что от первого тома, обычно содержащего абстрактные принципы теории, трудно дойти до поверхности - конкретных явлений из области экономической политики, идеологии и т.д. Мизесу это удалось, причем дважды: сначала на немецком в 1940 г., а затем в кардинально переработанном для американского читателя виде на английском языке. Смог автор выпустить также второе и третье переработанные издания "Человеческой деятельности". Отчасти это объясняется тем, что Людвиг фон Мизес очень долго жил - 92 года (1881-1973). Но еще более важным было, наверное, то, что в его голове повседневная практика всегда воспринималась в контексте теоретических принципов. Все без исключения участники его семинара в Школе бизнеса Нью-Йоркского университета вспоминают, что в начале каждого заседания Мизес брал в руки свежую газету, выбирал какую-либо из экономических новостей и начинал ее комментировать с точки зрения принципов своей экономической теории. Означает ли это, что его принципы были близки к поверхности? Очевидно, нет, и в этом может убедиться читатель. Первая часть его книги в лучших традициях даже не австрийской, а немецкой теоретической мысли посвящена самым глубоким эпистемологическим проблемам экономической теории. Более того, вся книга, которая, напомним, является трактатом экономической теории, имеет прежде всего философскую логику рассмотрения материала. Здесь вы не найдете отдельного изложения микро- и макроэкономических проблем, как в современных учебниках. Дело здесь, на наш взгляд, в другом. Принципы Мизеса в отличие, скажем, от принципов того же Маршалла не синтезировали разные точки зрения, а представляли одну глубокую и вместе с тем полемически заостренную позицию. Эту позицию для краткости можно было бы назвать последовательным либерализмом. Глубиной и ?партийностью? анализа книга Мизеса, как это ни парадоксально для человека, всю сознательную жизнь боровшегося с социализмом, близка к "Капиталу" Маркса. Однако в отличие от марксизма, обращенного к массам, либерализм был всегда обращен к свободным, критически мыслящим (в том числе и о своих учителях) индивидам. Поэтому, видимо, не случайно, что, хотя учениками Мизеса могли себя назвать многие известные  экономисты разных стран - Ф. Хайек, О. Моргенштерн, Ф. Махлуп, Л. Роббинс, Г. Хаберлер, А. Мюллер-Армак, В. Репке, Ж. Рюэфф, Л. Эйнауди, И. Кирцнер, - почти никто не шел за учителем до конца, выбирая более ?взвешенный? компромиссный путь. Здесь имеет смысл задуматься о педагогических преимуществах последовательного отстаивания учителем крайней позиции в качестве опоры для дальнейшего развития самостоятельной мысли учеников.

Кроме того, необходимо отметить, что, если бы не принципиальность и настойчивость Мизеса и его ученика Хайека, своеобразие австрийской школы маржинализма без остатка растворилось бы в мощном неоклассическом потоке 1930-х годов. Новая австрийская школа Мизеса-Хайека, сохранив менгеровскую традицию последовательного субъективизма и методологического индивидуализма, неприязни к математике и функциональному анализу, повышенного интереса к проблемам времени и неопределенности, добавила со своей стороны прежде всего мощный импульс воинствующего либерализма, основанного на строго научных аргументах. (Статья Мизеса 1920 г. о невозможности экономического расчета при социализме была первым научным экономическим доказательством ущербности социалистического проекта.)

Большую часть своей жизни Мизес провел в оппозиции господствующим взглядам: кейнсианским, социалистическим, нацистским, дирижистским. Почти полжизни ему пришлось провести в эмиграции. Его архив был арестован нацистами в Вене, а затем хранился в секретных архивах КГБ в Москве. Несмотря на долгую жизнь, Мизесу не удалось дождаться времени, когда к его идеям пришла популярность: в 1974 г. Нобелевская премия по экономике была присуждена Ф. Хайеку, вслед за чем началось возрождение интереса к представителям новой австрийской школы как вечного оппонента кейнсианства и врага инфляции, закономерное в разгар стагфляции в США и других развитых западных странах. Но интеллектуальная мода приходит и уходит, а серьезные и глубокие книги остаются, переиздаются, отмечают юбилеи и переводятся на другие языки. Было бы жестоко по отношению к читателю далее затягивать предисловие к этому огромному, спорному и очень интересному тексту.

Чл.-корр. РАН В.С. Автономов


Введение

1. Экономическая теория и праксиология

Экономическая теория является самой молодой наукой. Конечно, за последние 200 лет на основе дисциплин, знакомых еще древним грекам, возникло много новых наук. Однако в данных случаях часть знания, которая до этого уже утвердилась в сложившейся старой системе знаний, просто стала автономной. Область исследований была более точно подразделена и исследована с помощью новых методов; в ней до сих пор открываются незамеченные области, и люди в отличие от своих предшественников начинают видеть вещи в новом свете. Сама область не расширилась. Но экономическая теория открыла для человеческой науки предмет, прежде недоступный и неосмысленный. Открытие регулярности в последовательности и взаимозависимость рыночных явлений вышли за рамки традиционной системы учений. Появилось знание, которое нельзя было считать ни логикой, ни математикой, ни психологией, ни физикой, ни биологией.

Долгое время философы стремились выяснить цели, которые Бог или Природа пытались достичь по ходу человеческой истории. Они искали закон судьбы и эволюции человечества. Но попытки даже тех мыслителей, чьи изыскания были свободны от любых теологических тенденций, потерпели полное фиаско, так как их подвел ошибочный метод. Они занимались человечеством в целом или оперировали другими холистическими понятиями нации, расы или церкви. Такие мыслители устанавливали вполне произвольные цели, которым должно было соответствовать поведение подобных целостностей. Но они не могли дать удовлетворительного ответа на вопрос, какие силы заставляют множество действующих индивидов вести себя таким образом, что реализуются цели, намеченные неумолимым развитием этих целостностей. Они прибегали к отчаянным средствам: чудесным вмешательствам божества или откровениям богопосланных пророков и посвященных, предустановленной гармонии, предназначению или действию мистических и сказочных мировой души или национальной души. Другие говорят о хитрости природы [1], заложившей в человеке порывы, ведущие его точно по пути, заданному Природой.

Часть философов была более реалистична. Они не пытались разгадать замыслы Природы или Бога. Они смотрели на человеческие дела с точки зрения государства, устанавливающего правила политических действий, так называемые методики руководства и искусства управлять государством. Отвлеченные умы разрабатывали грандиозные планы глубоких реформ и переустройства общества. Более скромные удовлетворялись сбором и систематизацией данных исторического опыта. Но все были абсолютно убеждены, что в событиях общественной жизни отсутствуют такие же регулярность и устойчивость явлений, какие уже были обнаружены в способе человеческих рассуждений и в последовательности природных явлений. Они не искали законов общественного сотрудничества, потому что считали, что человек способен организовать общество как ему захочется. Если социальные условия не соответствовали желаниям реформаторов, если их утопии оказывались нереализуемыми, вина возлагалась на нравственные недостатки человека. Социальные проблемы рассматривались как этические проблемы. Все, что нужно для построения идеального общества, считали они, хорошие государи и добродетельные граждане. С праведниками можно воплотить в жизнь любую утопию.

Открытие неотвратимой взаимозависимости рыночных явлений изменило это мнение. Сбитые с толку люди вынуждены были приспосабливаваться к новому взгляду на общество. Они с ошеломлением узнали, что человеческое действие может рассматриваться не только как хорошее или плохое, честное или нечестное, справедливое или несправедливое. Общественной жизни свойственна регулярность явлений, которую человек должен учитывать в своей деятельности, если хочет добиться успеха. Бесполезно относиться к событиям общественной жизни с позиций цензора, который что-то одобряет или не одобряет в соответствии с вполне произвольными стандартами и субъективными оценками. Необходимо изучать законы человеческой деятельности и общественного сотрудничества, как физик изучает законы природы. Революционное превращение человеческой деятельности и общественного сотрудничества в объект науки о данных зависимостях взамен нормативного описания имело огромные последствия как для познания и философии, так и для общественной деятельности.

Однако на протяжении более чем 100 лет влияние этого радикального изменения способов объяснения оставалось очень ограниченным, так как люди считали, что они относятся только к узкому сегменту общей области человеческого действия, а именно к рыночным явлениям. В своих исследованиях экономисты классической школы столкнулись с препятствием, которое они не смогли преодолеть, очевидной антиномией ценности. Их теория ценности была несовершенной и заставила ограничить рамки своей науки. До конца XIX в. политическая экономия оставалась наукой об экономических аспектах человеческой деятельности, теорией богатства и эгоизма. Эта теория исследовала человеческую деятельность только в том случае, если она была вызвана тем, что описывалось очень неудовлетворительно как корысть, и утверждала, что существуют и другие виды человеческой деятельности, изучение которых является задачей других дисциплин.

Трансформация учения, начало которому положили экономисты классической школы, была завершена только современной субъективной экономической теорией, которая преобразовала теорию рыночных цен в общую теорию человеческого выбора.

Длительное время никто не осознавал, что переход от классической теории ценности к субъективной теории ценности оказался не просто заменой менее удовлетворительной теории рынка более удовлетворительной теорией. Общая теория выбора и предпочтений выходит далеко за рамки, ограничивающие пределы экономических проблем, которые были очерчены экономистами от Кантильона, Юма и Адама Смита до Джона Стюарта Милля. Это нечто гораздо больше, чем просто теория экономической стороны человеческих усилий, борьбы людей за предметы потребления и материального благосостояния. Это наука о любом виде человеческой деятельности. Любое решение человека суть выбор. Осуществляя его, человек выбирает не между материальными предметами и услугами. Выбор затрагивает все человеческие ценности. Все цели и средства, материальное и идеальное, высокое и низкое, благородное и подлое выстраиваются в один ряд и подчиняются решению, в результате которого одна вещь выбирается, а другая отвергается. Ничего из того, что человек хочет получить или избежать, не остается вне этой единой шкалы ранжирования и предпочтения. Современная теория ценности расширяет научные горизонты и увеличивает поле экономических исследований. Из политической экономии классической школы возникла общая теория человеческой деятельности праксиология[Термин праксиология впервые был использован в 1890 г. Эспинасом (см.: Espinas. Les Origines de la Technologie//Revue Philosophique. XVth year. XXX. 114115 и его книгу, опубликованную в Париже в 1897 г. под тем же названием).] [2]. Экономические, или каталлактические, проблемы[Термин каталлактика, или наука об обмене, впервые был использован Уотли (cм.: Whately. Introductory Lectures on Political Economy. London, 1831. P. 6).] [3] влились в более общую науку и больше не могут рассматриваться вне этой связи. Изучение собственно экономических проблем не может не начинаться с исследования акта выбора; экономическая теория стала частью, и на сегодняшний день наиболее разработанной, более универсальной науки праксиологии.

2. Эпистемологические[4] проблемы общей теории человеческой деятельности

В новой науке все казалось сомнительным. Она была незнакомкой в традиционной системе знаний; люди были сбиты с толку и не знали как ее квалифицировать и какое определить ей место. Но с другой стороны, они были убеждены, что включение экономической теории в перечень наук не требует реорганизации или расширения всей системы. Люди считали свою классификацию полной. И если экономическая теория в нее не вписывалась, то вина может возлагаться только на неудовлетворительную трактовку экономистами своих задач.

Лишь полное непонимание смысла полемики о существе, границах и логическом характере экономической теории заставляет квалифицировать их как схоластические софизмы педантичных профессоров. Существует широко распространенное заблуждение, что, в то время как педанты занимались бесполезными разговорами о наиболее подходящих методиках, сама экономическая наука безотносительно к этим пустопорожним спорам спокойно двигалась своим путем. В ходе Methodenstreit* [5] между австрийскими экономистами и представителями прусской исторической школой [6], называвшими себя интеллектуальными телохранителями Дома Гогенцоллернов, и в дискуссиях школы Джона Бейтса Кларка с американским институционализмом [7] на карту было поставлено значительно больше, чем вопрос о том, какой подход плодотворнее. На самом деле предметом разногласий были эпистемологические основания науки о человеческой деятельности и ее логическая законность. Многие авторы, отталкиваясь от эпистемологической системы, для которой праксиологическое мышление было чуждо, и исходя из логики, признающей научными помимо формальной логики и математики лишь эмпирические естественные науки и историю, пытались отрицать ценность и полезность экономической теории. Историзм стремился заменить ее экономической историей; позитивизм рекомендовал в качестве нее иллюзорную социальную науку, которая должна была заимствовать логическую структуру и модель ньютоновской механики. Обе эти школы сходились в радикальном неприятии всех достижений экономической мысли. Экономистам нельзя было молчать перед лицом этих атак.

Радикализм этого массового осуждения экономической науки был вскоре превзойден еще более универсальным нигилизмом. С незапамятных времен люди, думая, говоря и действуя, принимали как не вызывающий сомнение факт единообразие и неизменность логической структуры человеческого разума. Все научные исследования исходили из этой предпосылки. В спорах об эпистемологическом характере экономической науки впервые в человеческой истории отрицалось и это утверждение. Согласно марксизму мышление человека определяется его классовой принадлежностью. Каждый общественный класс имеет свою логику. Продукт мысли не может быть не чем иным, как идеологической маскировкой эгоистических классовых интересов автора. Именно разоблачение философских и научных теорий и демонстрация их идеологической бессодержательности является задачей социологии науки. Экономическая наука это буржуазный паллиатив, а экономисты сикофанты [8] капитала. Только бесклассовое общество социалистической утопии заменит правдой идеологическую ложь.

Позднее этот полилогизм преподносился в различных вариантах. Согласно историзму, например, логическая структура человеческого мышления претерпевает изменения в ходе исторической эволюции. Расистский полилогизм приписывает каждой расе свою логику. Наконец, в соответствии с иррационализмом разум как таковой не объясняет иррациональные силы, определяющие человеческое поведение.

Эти доктрины выходят далеко за границы экономической науки. Они ставят под сомнение не только экономическую теорию и праксиологию, но и остальное знание и человеческие рассуждения в целом. Математики и физики это касается в той же мере, что и экономической теории. Поэтому создается впечатление, что задача их опровержения не относится к какой-либо одной ветви знаний, а скорее является функцией эпистемологии и философии. Это является достаточным основанием для позиции той части экономистов, которые спокойно продолжают свои исследования, не беспокоясь об эпистемологических проблемах и возражениях полилогизма и иррационализма. Физик ведь не обращает внимание, если кто-то клеймит его теорию как буржуазную, западную или еврейскую. Точно так же и экономист должен игнорировать клевету и злословие. Собака лает караван идет; и не следует обращать внимание на этот лай. Необходимо помнить изречение Спинозы: Как свет обнаруживает и себя самого, и окружающую тьму, так истина есть мерило и самой себя, и лжи [9].

Тем не менее ситуация в экономической науке отличается от математики и естественных наук. Полилогизм и иррационализм атакуют праксиологию и экономическую теорию. И хотя они формулируют свои утверждения в общем виде применительно ко всем отраслям знания, в действительности имеются в виду именно науки о человеческой деятельности. Полилогизм и иррационализм называют иллюзией уверенность в том, что полученные результаты научных исследований могут быть действительными для людей всех эпох, рас и общественных классов, и находят удовольствие в поношении некоторых физических и биологических теорий как буржуазных или западных. Но если решение практических проблем требует применения этих заклейменных доктрин, они забывают о своей критике. В технологиях в Советской России без колебаний используются все достижения буржуазной физики, химии и биологии, как если бы они имели силу для всех классов. Нацистские инженеры не считали ниже своего достоинства использовать теории, открытия и изобретения представителей неполноценных рас и национальностей. Поведение людей всех рас, наций, религий, лингвистических групп, общественных классов не подтверждает доктрин полилогизма и иррационализма в отношении логики, математики и естественных наук.

Но праксиология и экономическая наука совсем другое дело. Основной мотив развития теорий полилогизма, историзма и иррационализма оправдание пренебрежения учениями экономистов при определении экономической политики. Попытки социалистов, расистов, националистов и этатистов опровергнуть теории экономистов и продемонстрировать правильность собственных ложных доктрин провалились. Именно этот крах заставил их отрицать логические и эпистемологические принципы, на которых основаны и повседневная деятельность, и научные исследования.

Но нельзя отвергать возражения просто на основе осуждения политических мотивов, инспирировавших их возникновение. Ни один ученый не имеет права заранее предполагать, что осуждение его теорий неосновательно, так как критика пропитана страстью и партийными предубеждениями. Он обязан ответить на каждое замечание независимо от скрытых мотивов их происхождения. Недопустимо также сохранять молчание, сталкиваясь с часто звучащим мнением, что теоремы экономической науки действительны только при условии выполнения гипотетических допущений, никогда не реализующихся на практике, и потому бесполезны для мысленного понимания действительности. Странно, однако, что некоторые школы склонны разделять это мнение, но, несмотря на это, продолжают строить свои кривые и формулировать уравнения. Они не беспокоятся о смысле своих рассуждений и об их отношении к миру реальной жизни и деятельности.

Это, конечно же, несостоятельная позиция. Первая задача любого научного исследования исчерпывающее описание и определение всех условий и допущений, при которых разнообразные утверждения претендуют на обоснованность. Ошибочно принимать физику в качестве модели и образца для экономической науки. Но те, кто совершает эту ошибку, должны усвоить хотя бы одну вещь ни один физик никогда не считал, что прояснение некоторых допущений и условий физических теорем находится за пределами физических исследований. Основной вопрос, на который экономическая наука должна дать ответ: как ее утверждения соотносятся с реальностью человеческой деятельности, мысленное понимание которой является предметом экономических исследований?

Поэтому тщательное рассмотрение утверждения о том, что учения экономической науки действительны лишь для капиталистической системы в течение короткого и уже закончившегося либерального периода, переходит в ведение экономической теории. И долг именно экономической науки, а не какой-либо другой области знаний рассмотреть все возражения, выдвигаемые с разных точек зрения против полезности утверждений экономической теории для прояснения проблем человеческой деятельности. Система экономической мысли должна быть построена таким образом, чтобы быть защищенной от любой критики со стороны иррационализма, историзма, панфизикализма, бихевиоризма и любых разновидностей полилогизма. Положение, когда экономисты делают вид, что игнорируют ежедневно выдвигаемые аргументы, демонстрирующие абсурдность и бесполезность построений экономической науки, является нетерпимым.

Недостаточно и далее заниматься экономическими проблемами в рамках традиционной структуры. Теорию каталлактики необходимо выстроить на твердом фундаменте общей теории человеческой деятельности праксиологии. Это не только защитит ее от необоснованной критики, но и прояснит многие проблемы, до сих пор даже адекватно не поставленные, не говоря уже об удовлетворительном решении. К их числу принадлежит фундаментальная проблема экономического расчета.

3. Экономическая теория и практика человеческой деятельности

Многие привыкли обвинять экономическую науку в отсталости. В настоящее время вполне очевидно, что наша экономическая теория находится не в лучшей форме. В человеческом знании нет состояния совершенства, как нет его и у других человеческих достижений. Человек лишен всеведения. Самые совершенные теории, удовлетворяющие на первый взгляд нашу жажду знаний, однажды исправляются или заменяются на новые. Наука не дает нам абсолютной и окончательной определенности. Она только дает нам некоторую долю уверенности в границах наших умственных способностей и существующего состояния научного знания. Научная система лишь полустанок на бесконечном пути поиска знаний. Она неизбежно поражена недостаточностью, присущей любым человеческим усилиям. Но признание этих фактов не означает отсталости современной экономической науки. Просто экономическая наука живое образование. А жизнь подразумевает и несовершенство, и изменения.

Упреки в мнимой отсталости выдвигаются в отношении экономистов с двух точек зрения.

С одной стороны, некоторые натуралисты и физики порицают экономику за то, что она не является естественной наукой и не применяет лабораторных методов и процедур. Одной из задач данного трактата как раз и является разоблачение ложности таких идей. В этих вводных замечаниях, наверное, достаточно будет сказать несколько слов об их психологической подоплеке. Узкомыслящие люди обычно подвергают сомнению все, что отличает других людей от них самих. Верблюд из басни возражает против любых животных, не имеющих горба, руританцы критикуют лапутанцев за то, что они не руританцы. Исследователь в лаборатории считает ее единственно достойным местом для исследований, а дифференциальные уравнения единственно правильным способом выражения результатов научной мысли. Он просто не способен раскрыть эпистемологические проблемы человеческой деятельности. Для него экономическая наука не может быть не чем иным, как разновидностью механики.

Существуют люди, которые утверждают: что-то не так в социальных науках, поскольку социальные условия неудовлетворительны. За последние два или три столетия естественные науки достигли удивительных результатов. Их практическое использование повысило общий уровень жизни до невероятной высоты. Но, как говорят эти критики, социальные науки не сделали для этого ничего. Они не уничтожили нищету и голод, кризисы и безработицу, войну и тиранию. Они бесплодны и не сделали ничего, чтобы способствовать счастью и благосостоянию людей.

Эти ворчуны не понимают, что потрясающий прогресс технологий производства и проистекающее из этого увеличение богатства и благосостояния стали возможны только благодаря следованию либеральной экономической политике, которая представляла собой применение экономических учений на практике. Именно идеи классических экономистов ликвидировали помехи, создаваемые вековыми законами, обычаями и предубеждениями в отношении технологических улучшений и освободили гений реформаторов и новаторов от смирительных рубашек гильдий, опеки правительства и разнообразного общественного давления. Именно они понизили престиж завоевателей и экспроприаторов и продемонстрировали пользу деловой активности для общества. Ни одно из современных великих изобретений нельзя было использовать, если бы ментальность докапиталистической эпохи не была бы до основания разрушена экономистами. То, что обычно называется промышленной революцией [10], является продуктом идеологической революции, вызванной учениями экономистов. Экономисты разорвали старые оковы: что нечестно и несправедливо одолеть конкурента, производя товары дешевле и качественнее; нельзя отказываться от традиционных методов производства; машины зло, потому что приводят к безработице; одной из задач гражданского правительства является не допускать обогащения способных бизнесменов и защищать менее способных от конкуренции более способных; ограничение свободы предпринимателей с помощью государственного сдерживания или принуждения со стороны других общественных сил является средством для обеспечения благополучия нации. Британская политическая экономия и французская физиократия [11] были локомотивами современного капитализма. Именно они сделали возможным развитие прикладных естественных наук на благо широких масс.

Что неладно с нашей эпохой, так это как раз широко распространенное неведение о той роли принципов экономической свободы, которую они сыграли в технологическом развитии за последние 200 лет. Многие ошибочно полагали, что улучшение методов производства совпало с политикой laissez faire [12] только благодаря случаю. Введенные в заблуждение марксистскими мифами, они рассматривали современный индустриализм как результат действия мистических производительных сил, которые ни в коей мере не зависят от идеологических факторов. Классическая экономическая теория, по их мнению, была не фактором подъема капитализма, а скорее продуктом, его идеологической надстройкой, т.е. доктриной, направленной на защиту несправедливых требований капиталистических эксплуататоров. Следовательно, уничтожение капитализма и замена рыночной экономики и частного предпринимательства социалистическим тоталитаризмом не помешают дальнейшему развитию технологии. Наоборот, это будет способствовать внедрению технологических усовершенствований, устранив с их пути препятствия, воздвигаемые эгоистическими интересами капиталистов. Характерной чертой эпохи разрушительных войн и дезинтеграции был бунт против экономики. Томас Карлейль окрестил экономику мрачной наукой, а Карл Маркс заклеймил экономистов как сикофантов буржуазии. Шарлатаны, расхваливающие собственные рецепты построения рая на земле, находят удовольствие в поношении экономической науки как ортодоксальной и реакционной. Демагоги хвалятся тем, что они называют победой над экономической наукой. Практичный человек гордится своим пренебрежением к теории и безразличием к учениям кабинетных экономистов. Экономическая политика последних десятилетий результат умонастроений тех, кто всеми способами издевается над последовательно логичной экономической теорией и возвышает ложные доктрины ее клеветников. В большинстве стран то, что называется ортодоксальной экономической теорией, изгнано из университетов и фактически неизвестно ведущим государственным деятелям, политикам и ученым. Но нельзя вину за неудовлетворительное экономическое положение возлагать на науку, которую и правители, и массы презирают и игнорируют.

Необходимо подчеркнуть, что судьбы современной цивилизации, построенной белыми людьми за последние 200 лет, неразрывными узами связаны с судьбой экономической науки. Эта цивилизация стала возможной потому, что людьми владели идеи, бывшие приложением экономических теорий к проблемам экономической политики. Но она неизбежно погибнет, если государства будут и дальше следовать курсу, на который они свернули под влиянием теорий, отвергающих экономическое мышление.

Следует признать, что экономическая наука наука теоретическая и в этом качестве воздерживается от любых ценностных суждений. В ее задачи не входит предписывать людям цели, к которым тем следует стремиться. Это наука о средствах, которые будут использованы для достижения избранных целей, но, безусловно, не наука выбора целей. Окончательные решения, оценки и целеполагание находятся вне рамок любой науки. Наука никогда не скажет человеку как ему следует поступать; она просто демонстрирует, как человек должен действовать, чтобы добиться конкретных результатов.

Многим кажется, что этого абсолютно недостаточно, и от науки, ограниченной исследованием того, что есть, и не способной дать оценку высших и конечных целей, мало прока для жизни и деятельности. И это тоже ошибка. Однако демонстрация ошибочности данного утверждения не входит в задачи данных вводных замечаний. Это одна из целей всего трактата в целом.

4. Резюме

Предварительные замечания были необходимы, чтобы пояснить, почему этот трактат помещает экономические проблемы в широкий контекст общей теории человеческой деятельности. На нынешнем этапе развития экономической мысли и политических дискуссий, касающихся фундаментальных вопросов общественного устройства, невозможно и далее изолировать исследование собственно каталлактических проблем. Эти проблемы являются частью общей науки о человеческой деятельности и требуют соответствующего отношения.


Часть первая. ЧЕЛОВЕЧЕСКАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ

I. ДЕЙСТВУЮЩИЙ ЧЕЛОВЕК

1. Целенаправленное действие и животная реакция

Человеческая деятельность суть целеустремленное поведение. Можно сказать и иначе: деятельность суть воля, приведенная в движение и трансформированная в силу; стремление к цели; осмысленная реакция субъекта на раздражение и условия среды; сознательное приспособление человека к состоянию Вселенной, которая определяет его жизнь. Это положение должно прояснить данное определение и предотвратить возможность неверных интерпретаций. Но само определение является точным и не нуждается в дополнениях и комментариях.

Сознательное, или целеустремленное, поведение резко контрастирует с бессознательным поведением, т.е. рефлексами и непроизвольными реакциями на раздражение клеток тела и нервов. Люди иногда готовы полагать, что границы между сознательным поведением и непроизвольными реакциями человеческого тела являются более или менее неопределенными. Это верно лишь постольку, поскольку иногда не так просто установить, является конкретное поведение умышленным или непроизвольным. Тем не менее различие между сознательным или бессознательным достаточно резкое и может быть явно определено.

Для действующего эго [13] бессознательная реакция органов тела и клеток такая же данность, как и остальные явления внешнего мира. Действующий человек должен принимать во внимание все, что происходит в его теле, точно так же, как и другие факторы, например погоду или мнение своих соседей. Разумеется, в определенных пределах целеустремленное поведение способно нейтрализовать действие телесных сил и в этих границах поставить тело под контроль. Человеку иногда удается усилием воли одолеть болезнь, компенсировать врожденные или приобретенные недостатки физической конституции либо подавить рефлексы. В той степени, в какой это является возможным, поле целеустремленной деятельности расширяется. Если человек воздерживается от управления непроизвольными реакциями клеток и нервных центров, хотя в силах это сделать, его поведение, с нашей точки зрения, является целеустремленным.

Область нашей науки человеческая деятельность, а не психологические события, которые реализуются в действии. Именно это отличает общую теорию человеческой деятельности, праксиологию от психологии. Предмет психологии внутренние события, которые приводят или могут привести к определенной деятельности. Предмет праксиологии деятельность как таковая. Это также определяет отношение праксиологии к психоаналитической концепции подсознательного. Психоанализ [14] тоже психология и исследует не деятельность, а силы и факторы, которые побуждают человека к определенной деятельности. Психоаналитическое подсознательное является психологической, а не праксиологической категорией. На природу деятельности не влияет, будут ли причинами действия явное обдумывание, забытые воспоминания или подавленные желания, направляющие волю, с так называемых затопленных областей. И убийца, которого подсознательные побуждения толкают на преступление, и невротик, чье отклоняющееся поведение кажется бессмысленным для неподготовленного наблюдателя, оба действуют; они, как и любой другой человек, стремятся достичь определенных целей. И заслуга психоанализа как раз в том и состоит, что он показал, насколько многозначительным является даже поведение невротиков и психопатов, что они тоже ведут себя целенаправленно, хотя мы, считающие себя нормальными и здравомыслящими, называем рассуждения, определяющие их выбор целей, бессмысленными, а выбираемые ими средства достижения этих целей противоречащими намерениям.

Термин бессознательный в праксиологии и термины подсознательный и бессознательный, применяемые в психоанализе, принадлежат к двум различным направлениям мысли и исследований. Праксиология не  менее других отраслей знания многим обязана психоанализу. Тогда тем более необходимо осознать границу, которая отделяет праксиологию от психоанализа.

Действие это не просто отдание предпочтения. Человек демонстрирует предпочтение в том числе и в ситуациях, когда события являются неизбежными или считаются таковыми. Так, человек может предпочитать солнце дождю и желать, чтобы солнце разогнало тучи. Желая и надеясь, он активно не вмешивается в ход событий и формирование собственной судьбы. Но действующий человек выбирает, определяет и пытается достичь целей. Из двух вещей, которые нельзя получить одновременно, он выбирает одну и отказывается от другой. Поэтому действие подразумевает и принятие, и отказ.

Выражение желаний и надежд и объявление планируемых действий может быть формой действия в той мере, в какой они сами по себе направлены на достижение определенной цели. Но их нельзя смешивать с действиями, к которым они относятся. Они не идентичны действиям, о которых они извещают, которые рекомендуют или отвергают. Действие вещь реальная. В расчет берется общее поведение человека, а не его разговоры о планировавшихся, но не реализованных поступках. C другой стороны, действие следует отличать от приложения труда. Как правило, одним  из используемых средств является труд действующего человека. Но это необязательно. В особых условиях достаточно лишь слова. Тот, кто отдает  приказы и устанавливает запреты,  может действовать без затрат труда. Говорить или не говорить, улыбаться или оставаться серьезным все это может быть действием. Потребление и наслаждение являются такими же действиями, что и воздерживание от доступного потребления и наслаждения.

Праксиология, следовательно, не делает различий между активным, или энергичным, и пассивным, или праздным, человеком. Энергичный человек, усердно стремящийся улучшить свои условия, действует не больше и не меньше, чем апатичный человек, инертно принимающий события по мере их свершения. Поскольку ничегонеделание и пребывание в праздности также являются деятельностью, то они определяют ход событий. Там, где присутствуют условия для человеческого вмешательства, человек действует вне зависимости от того, вмешивается он или воздерживается от вмешательства. Тот, кто терпит то, что он в силах изменить, действует в такой же степени, что и тот, кто вмешивается с целью добиться других результатов.

Человек, воздерживающийся от оказания влияния на действие психологических и инстинктивных факторов, на которые он имеет влияние, также действует. Действие это не только делание, но и в не меньшей степени неделание того, что, возможно, могло бы быть сделано.

Мы можем сказать, что действие проявление человеческой воли. Но это ничего не добавит к нашему знанию. Потому что термин воля означает не что иное, как способность человека выбирать между различными состояниями дел, предпочитать одно, отвергать другое и вести себя в соответствии с решениями, принятыми для реализации избранных состояний и отказа от остальных.

2. Предпосылки человеческого действия

Мы называем удовлетворенностью или удовлетворением такое состояние человеческого существа, которое не ведет и не может привести ни к какому действию. Действующий человек стремится исправить неудовлетворительное состояние дел и достичь более удовлетворительного. Он представляет себе условия, которые лучше подходят ему, а его деятельность направлена на то, чтобы осуществить желаемое состояние. Мотивом, побуждающим человека действовать, всегда является некоторое беспокойство[См.: Локк Д. Опыт о человеческом разумении//Локк Д. Соч. в 3-х тт.: Т. 1. М.: Мысль, 1985. С. 280282; Лейбниц Г. Новые опыты о человеческом разумении//Лейбниц Г. Соч. в 4-х тт.: Т. 2. М.: Мысль, 1983. С. 164.]. У человека, полностью удовлетворенного состоянием своих дел, не будет стимулов к переменам. У него не будет ни желаний, ни вожделений; он будет абсолютно счастлив. Он не будет действовать, а просто станет беззаботно жить.

Но чтобы заставить человека действовать, простого беспокойства и представления о более удовлетворительном состоянии недостаточно. Необходимо третье условие: ожидание, что целенаправленное поведение способно устранить или по крайней мере смягчить чувство беспокойства. Если это условие не выполняется, то никакое действие невозможно. Человек должен смириться с неизбежностью, подчиниться судьбе.

Это общие условия человеческой деятельности. Человек суть существо, которое живет в данных обстоятельствах. Он не только homo sapiens*, но и в не меньшей степени homo agens**. Существо человеческого происхождения, от рождения или в результате приобретенных недостатков окончательно недееспособное (в строгом смысле этого понятия, а не просто в юридическом), практически не является человеком. Хотя закон и биология считают их людьми, они лишены необходимого признака человеческой природы. Новорожденный младенец также не является действующим существом. Он еще не прошел весь путь от замысла до полного развития своих человеческих качеств. Но в конце этой эволюции он становится действующим существом.

О счастье

В разговорной речи мы называем человека, которому удалось добиться своих целей, счастливым. Точнее будет сказать, что он более счастлив, чем раньше. Тем не менее не существует разумных возражений против определения человеческой деятельности как стремления к счастью.

Однако необходимо избегать некоторых ошибочных толкований. Конечной целью человеческой деятельности всегда является удовлетворение желаний действующего человека. Кроме индивидуальных субъективных оценок, неодинаковых у разных людей и у одного и того же человека в разные периоды жизни, другой меры удовлетворения не существует. То, что заставляет человека чувствовать себя беспокойно, устанавливается им самим исходя из его собственных желаний и суждений, личных и субъективных оценок. Никто не в состоянии декретировать, чтo должно сделать другого человека счастливее.

Чтобы установить этот факт, нет никакой необходимости обращаться к противоположности эгоизма и альтруизма, материализма и идеализма, индивидуализма и коллективизма, атеизма и религии. Одни стремятся улучшить свои собственные условия. У других осознание неприятностей и затруднений ближнего вызывает такое же и даже большее беспокойство, чем собственные желания. Одни не стремятся ни к чему, кроме удовлетворения своих потребностей в половых отношениях, еде, питье, хорошем доме и других материальных благах. Другие же заботятся об удовлетворении, как принято говорить, высших или идеальных потребностей. Некоторые пытаются привести свои действия в соответствие с требованиями общественного сотрудничества; другие игнорируют правила общественной жизни. Есть люди, для которых конечной целью земного пути является подготовка к блаженной жизни. Но существуют и другие те, кто не верит ни в какие религиозные учения и не позволяет своим действиям находиться под их влиянием.

Для праксиологии конечные цели деятельности безразличны. Ее выводы действительны для любого вида деятельности, невзирая на преследуемые при этом цели. Это наука о средствах, а не о целях. Она использует понятие счастья чисто в формальном смысле. В терминах праксиологии утверждение Единственная цель человека достижение счастья тавтологично. В нем не сформулировано положение дел, относительно которого человек ожидает счастья.

Идея о том, что мотивом человеческой деятельности всегд:а служит некоторое беспокойство, а ее цель всегда состоит в смягчении, насколько возможно, этого беспокойства, чтобы заставить действующего человека чувствовать себя счастливее, составляет суть учений эвдемонизма [15] и гедонизма [16]. Эпикурейское [17] atarahia* есть состояние абсолютного счастья и удовлетворенности, на которое направлена вся человеческая активность, но недостижимое в полной мере. Несмотря на все великолепие этого знания, оно остается малопригодным, так как представителям этой философии не удалось осознать формального значения понятий боль и удовольствие и придать им материальный или чувственный смысл. Теологические, мистические и другие школы гетерономной этики [18] не поколебали фундамент эпикурейства, поскольку не смогли выдвинуть никаких возражений, кроме игнорирования им высших и благородных удовольствий. Действительно, сочинения многих ранних поборников эвдемонизма, гедонизма и утилитаризма открыты для неверного толкования. Но язык современных философов и в еще большей степени экономистов настолько точен и прямолинеен, что не допускает никакого двойного толкования.

Об инстинктах и импульсах

Фундаментальные проблемы человеческой деятельности невозможно разрабатывать методами инстинкт-социологии. Эта школа классифицирует разнообразные цели человеческой деятельности и в качестве мотива присваивает каждому классу особый инстинкт. Человек представляется как существо, управляемое врожденными инстинктами и склонностями. Предполагается, что такое объяснение раз и навсегда разрушает все ненавистные учения экономической науки и утилитарной этики. Однако Фейербах как-то справедливо заметил, что любой инстинкт это инстинкт к счастью[Cм.: Feuerbach, S??д??mmtlische Werke, ed. Bolin and Jodl. Stuttgart, 1907. X. 231.   * Невозмутимость, состояние душевного покоя, достигаемого мудрецом (Демокрит, Эпикур, скептики) (греч.). Прим. пер.]. Метод инстинкт-психологии и инстинкт-социологии состоит в произвольном классифицировании непосредственных целей деятельности и наделении каждой из них самостоятельным бытием. Там, где праксиология говорит, что цель деятельности состоит в смягчении некоторого беспокойства, инстинкт-психология гласит, что это удовлетворение инстинктивного побуждения.

Многие поборники инстинктивной школы убеждены, что они доказали: действие не детерминировано причиной, а исходит из глубин врожденных сил, побуждений, инстинктов и склонностей, которые не поддаются рациональному объяснению. Они уверены, что преуспели в разоблачении поверхностности рационализма, и третируют экономическую теорию как паутину ложных заключений, выведенных из ложных психологических посылок[Cм.: McDougall W. An Introduction to Social Psychology. 14th ed. Boston, 1921. P. 11.]. Рационализм, праксиология и экономическая наука не рассматривают изначальные побудительные причины и цели деятельности, а изучают средства, применяемые для достижения преследуемых целей. Несмотря на непостижимость глубины, из которой появляются побуждения и инстинкты, средства, выбираемые человеком для их удовлетворения, определяются рациональным рассмотрением затрат и успеха[См.: Mises.  Epistemological Problems of  Economics. Trans. by G. Reisman. New York,  1960. P. 52 ff.].

Тот, кто действует под влиянием эмоциональных импульсов, тоже действует. Отличие эмоционального действия от других действий заключается в оценке затрат и результатов. Эмоции искажают оценочную функцию. Человек, сжигаемый страстью, видит цель более желанной, а цену, которую он должен заплатить, менее обременительной, чем ему бы это показалось, если бы он действовал более хладнокровно. Люди никогда не сомневались, что и в эмоциональном возбуждении средства и цели взвешиваются, поэтому необходимо оказывать влияние на результаты этого обдумывания, вынося более суровый приговор за то, что человек поддался порыву страсти. Наказывать за уголовные преступления, совершенные в состоянии эмоционального возбуждения, мягче обычных равносильно поощрению таких эксцессов. Угроза суровой расплаты срабатывает, даже если люди движимы страстью, кажущейся неодолимой.

Мы интерпретировали животное поведение исходя из предположения, что животные поддаются тем побуждениям, которые в данный момент оказались сильнее. Когда мы видим, что животные едят, спариваются и нападают на других животных или человека, мы говорим об инстинктах питания, размножения и агрессивности. Мы считаем, что такие инстинкты являются врожденными и требуют безусловного удовлетворения.

Но у человека все иначе. Человек не является существом, которое не способно не поддаться импульсу, наиболее настойчиво требующему удовлетворения. Человек это существо, способное контролировать свои инстинкты, эмоции и побуждения; он способен дать рациональное объяснение своему поведению. Человек отказывается от удовлетворения сжигающих его импульсов в пользу удовлетворения других желаний. Он не является игрушкой своих инстинктивных потребностей. Мужчина не набрасывается на любую женщину, пробудившую его чувства. Человек не пожирает любую понравившуюся ему пищу; он не убивает любого, кого бы ему хотелось прикончить. Он упорядочивает свои желания в соответствии с выбранной им шкалой; короче, он действует. В отличие от животных человек обдуманно регулирует свое поведение. Человек существо, имеющее запреты, способное обуздывать свои побуждения и желания, подавлять инстинктивные желания и побуждения.

Может статься, что импульс будет таким сильным, что никакие неприятности, связанные с его реализацией, не смогут удержать индивида от его удовлетворения. И в этом случае выбор присутствует. Человек решает уступить желанию[В этих случаях огромную роль играет тот факт, что данные два удовлетворения ожидаемое от уступки побуждению и от избежания нежелательных последствий этого не одновременны (см. с. 447458).].

3. Человеческое действие как конечная данность

С незапамятных времен люди стремятся узнать первоисточник энергии, причину всего сущего и всех перемен, изначальную субстанцию, из которой все произошло и которая является причиной самой себя. Наука скромнее в своих притязаниях. Она осознает ограниченность человеческого разума и человеческих поисков знания. Пытаясь узнать причину любого явления, наука понимает, что в конце концов натолкнется на непреодолимые препятствия. Существуют такие явления, которые не могут быть проанализированы и сведены к другим явлениям. Они представляют собой конечную данность. В ходе научных изысканий иногда удается показать, что нечто, считавшееся до этого конечной данностью, можно расчленить на составные части. Но всегда будет существовать определенное количество нерасчленяемых и неанализируемых явлений, определенное количество конечных данностей.

Монизм учит, что существует всего одна первоначальная субстанция, дуализм утверждает, что две, а плюрализм что их много. Но об этих проблемах не стоит спорить. Подобные метафизические диспуты бесконечны. Современное состояние нашего знания не позволяет дать ответ, который устроил бы всех разумных людей.

Материалистический монизм утверждает, что человеческие мысли и волевые акты являются результатом действия органов тела, клеток мозга и нервов. Человеческая мысль, воля и действие вызываются исключительно материальными процессами, которые когда-нибудь получат исчерпывающее объяснение на основе физических и химических исследований. Это также является метафизической гипотезой, хотя сторонники и считают ее непоколебимой и неопровержимой истиной.

Для объяснения отношений разума и тела выдвинуто множество теорий. Но это все предположения и догадки без ссылок на наблюдаемые факты. Определенно можно сказать только то, что между психическими и физиологическими процессами существует взаимосвязь. Относительно природы и функционирования этих связей мы знаем очень мало, если не сказать большего.

Конкретные ценностные суждения и отдельные человеческие действия не поддаются дальнейшему анализу. Мы вполне можем предполагать или считать, что они полностью зависят или определяются своими причинами. Но пока мы не узнаем, какие внешние факторы физические или физиологические вызывают в человеческом мозгу конкретные мысли и желания, приводящие к соответствующим действиям, мы будем сталкиваться с непреодолимым методологическим дуализмом. На современном этапе развития знания позитивизм, монизм и панфизикализм просто методологические постулаты, лишенные всякого научного основания, бессмысленные и бесполезные для научного исследования. Рассудок и опыт демонстрируют нам две обособленные реальности: внешний мир физических, химических и физиологических явлений и внутренний мир мыслей, чувств, оценок и целеустремленных действий. И никакие мостики насколько мы можем судить сегодня не соединяют эти два мира. Одинаковые внешние события иногда приводят к разным человеческим реакциям. В то же время разные внешние события иногда вызывают одинаковые человеческие реакции. И мы не знаем почему.

Это заставляет нас прокомментировать некоторые наиболее существенные положения монизма и материализма. Мы можем верить или не верить в то, что естественным наукам удастся однажды объяснить производство конкретных идей, субъективных оценок и действий подобно тому, как они объясняют получение химического соединения как необходимый и неизбежный результат определенной комбинации элементов. А до тех пор мы вынуждены придерживаться методологического дуализма.

Человеческая деятельность одно из средств осуществления перемен. Она элемент космической активности и становления. Поэтому она является законным объектом научного исследования. Так как ее невозможно (по крайней мере в современных условиях) свести к своим причинам, она должна рассматриваться как конечная данность и изучаться как таковая.

Конечно, изменения, вызываемые человеческой деятельностью, незначительны в сравнении с действием великих космических сил. С точки зрения вечности и бесконечной Вселенной человек бесконечно малая песчинка. Но для самого человека деятельность вполне реальна. Деятельность суть его природы и существования, средство сохранения жизни и возвышения над уровнем развития животных и растений. Несмотря на бренность и мимолетность жизни, человеческие усилия имеют первостепенное значение для человека и его науки.

4. Рациональность и иррациональность, субъективизм и объективность праксиологических исследований

Человеческая деятельность всегда необходимо рациональна. Понятие рациональная деятельность избыточно и в качестве такового должно быть отброшено. В приложении к конечным целям деятельности понятия рациональный и иррациональный неуместны и бессмысленны. Конечная цель деятельности всегда состоит в удовлетворении определенных желаний действующего человека. Поскольку никто не в состоянии заменить свои собственные субъективные оценки субъективными оценками действующего субъекта, бессмысленно распространять свои суждения на цели и желания других людей. Никто не имеет права объявлять, что сделает другого человека счастливее или менее неудовлетворенным. Критик или говорит нам, что, по его мнению, он бы имел в виду, если бы был на месте другого, или с диктаторской самонадеянностью беспечно распоряжается желаниями и устремлениями ближнего своего, заявляя, какие условия этого другого человека больше подходят ему, критику.

Иррациональной обычно называют деятельность, если она направлена на достижение идеального или высшего удовлетворения в ущерб материальным и осязаемым выгодам. В этом случае говорят, например (иногда одобрительно, иногда с осуждением), что человек, жертвующий жизнью, здоровьем, богатством во имя высших благ преданности религиозным, философским и политическим убеждениям или свободе и процветанию своего народа, движим иррациональными соображениями. Однако стремление к подобным высшим целям не более и не менее рационально или иррационально, чем стремление к другим человеческим целям. Ошибочно полагать, что удовлетворение первичных жизненных потребностей более рационально, естественно или оправданно, чем стремление к другим вещам и удовольствиям. Нужно признать, что потребности в пище и тепле объединяют человека с другими млекопитающими, и, как правило, люди, которым недостает пищи и крова, сосредоточивают свои усилия на удовлетворении этих неотложных потребностей, мало заботясь о других вещах. Инстинкт выживания, сохранения собственной жизни и использование любой возможности для активизации своих жизненных сил является основным признаком жизни и присутствует в каждом живом существе. Но для человека подчинение этому инстинкту не является неизбежной необходимостью.  В то время как животные  безусловно подчиняются инстинкту сохранения жизни и размножения, во власти человека овладеть даже этими инстинктами. Он может управлять и сексуальными желаниями, и тягой к жизни. Человек может отказаться от жизни, если условия ее сохранения кажутся ему неприемлемыми. Человек способен умереть ради чего-то или покончить жизнь самоубийством. Жизнь для человека результат выбора, ценностного суждения.

То же самое относится и к желанию жить в достатке. Само существование аскетов и тех, кто отказывается от материальных выгод ради верности своим убеждениям и сохранения чувства собственного достоинства и самоуважения, служит доказательством того, что стремление к более осязаемым удовольствиям не является неизбежным, а скорее есть результат выбора. Разумеется, подавляющее большинство предпочитает жизнь смерти и богатство бедности.

Нельзя считать естественным и потому рациональным лишь удовлетворение физиологических потребностей, а все остальное искусственным и потому иррациональным. Именно тот факт, что человек в отличие от животных занят поисками не только пищи, крова и сексуальных партнеров, но и других видов удовлетворения, и составляет характерную черту человеческой природы. И, кроме общих с млекопитающими, человек имеет специфические человеческие желания и потребности, которые мы можем назвать высшими[Об ошибках, содержащихся в железном законе заработной платы см. с. 563 и далее; о неправильном понимании мальтузианской теории см. с. 625631.].

Применительно к средствам, избираемым для достижения целей, понятия рационального и иррационального подразумевают оценку целесообразности и адекватности применяемых процедур. Критик одобряет или не одобряет избранный метод с точки зрения его соответствия рассматриваемым целям. Человеческий разум не отличается непогрешимостью, и человеку часто свойственно ошибаться в выборе и применении средств. Деятельность, не соответствующая цели, не оправдывает ожиданий. Она противоречит намерениям, но тем не менее рациональна, т.е. результат разумного пусть и ошибочного обдумывания и представляет собой попытку хоть и неудачную достичь определенной цели. Врачи, 100 лет назад применявшие определенные приемы для лечения рака, от которых отказалась современная медицина, были с точки зрения сегодняшнего дня плохо информированы и потому неэффективны. Но они не действовали иррационально; они делали все, что было в их силах. Возможно, еще через 100 лет в распоряжении врачей окажутся более эффективные методы лечения этого заболевания. Эти врачи будут более эффективными, но не более рациональными, чем наши врачи.

Противоположность деятельности не иррациональное поведение, а реактивная реакция органов тела и инстинктов, которая не контролируется волевыми актами человека. На одно и то же раздражение при определенных условиях человек может отвечать как реактивной реакцией, так и действием. Если человек отравлен ядом, его органы реагируют включением защитных сил; дополнительно он может осуществить действие, применив противоядие.

По отношению к проблеме, связанной с противопоставлением рационального и иррационального, между естественными и общественными науками не существует различий. Наука всегда должна быть рациональной. Наука это попытка достигнуть мысленного понимания путем систематического упорядочивания всего имеющегося знания. Но, как было сказано выше, разложение объектов на составные элементы рано или поздно неизбежно достигает предела, дальше которого не может продолжаться. Человеческий разум даже не может представить род знания, не ограниченного конечной данностью, недоступной для дальнейшего анализа и сведения. Научный метод, который доводит разум до этой точки, абсолютно рационален. Конечную данность можно назвать иррациональным фактом.

Сейчас становится модным бранить общественные науки за рационализм. Самыми популярными упреками, выдвигаемыми против экономической науки, являются игнорирование иррациональности жизни и реальности и попытки втиснуть бесконечное разнообразие явлений в сухие рациональные схемы и тощие абстракции. Более абсурдных обвинений невозможно себе представить. Как и любая другая отрасль науки, экономическая теория может развиваться только до тех пределов, где действуют рациональные методы. Затем она останавливается, обнаружив, что натолкнулась на конечную данность, т.е. явление, которое не может (по крайней мере на современном этапе развития знания) быть разложено далее[Позже мы увидим (с. 4958) как с конечной данностью обращаются эмпирические социальные науки.].

Теории праксиологии и экономической науки действительны для любой человеческой деятельности безотносительно к лежащим в ее основе мотивам, причинам и целям. Для любого вида научного исследования первичные ценностные суждения и первичные цели человеческой деятельности заданы, они недоступны для дальнейшего анализа. Праксиология занимается методами и средствами, выбираемыми для достижения таких первичных целей. Ее предмет средства, а не цели.

В этом смысле мы говорим о субъективизме общей науки о человеческой деятельности. Она принимает первичные цели действующего человека в качестве начальных данных, оставаясь нейтральной по отношению к ним, и воздерживается от вынесения ценностных суждений. Единственная норма, которую она применяет, соответствие избранных средств преследуемым целям. Когда эвдемонизм говорит счастье, когда утилитаризм [19] и экономическая наука говорят полезность, мы должны истолковывать эти понятия с субъективной точки зрения как то, к чему стремится действующий человек, потому что в его глазах это желательно. Именно в этом формализме заключается прогрессивность современного смысла эвдемонизма, гедонизма и утилитаризма в противоположность старому материальному значению, а также прогрессивность субъективной теории ценности в противоположность объективной теории ценности. В то же время именно в этом субъективизме лежит объективность нашей науки. Вследствие своего субъективизма и принятия ценностных суждений действующего человека в качестве начальных данных, не допускающих их дальнейшего критического исследования, сама эта наука возвышается над всеми спорами партий и фракций, безразлична к конфликтам всех школ догматизма и этических теорий, свободна от оценок и предвзятых идей и мнений, характеризуется всеобщностью и является абсолютно и откровенно человеческой.

5. Причинность как условие деятельности

Человек имеет возможность действовать, потому что обладает способностью открывать причинные связи, определяющие процессы изменений и становления во Вселенной. Действие требует и предполагает категорию причинности. Действовать способен только человек, видящий мир сквозь призму причинности. В этом смысле мы можем сказать, что причинность является категорией деятельности. Категория средства и цели заключает в себе категорию причина и результат. В мире, где отсутствуют причинность и упорядоченность явлений, нет места для человеческих рассуждений и человеческой деятельности. Сложно даже вообразить себе условия существования такого хаотичного универсума.

Если человек не находит никакой причинной связи, он не может действовать. Но обратное неверно. Даже если человеку известна какая-либо причинная связь, он не может действовать, если не имеет возможности повлиять на причину.

Модель причинного исследования выглядела следующим образом: где и как я должен вмешаться для того, чтобы отклонить течение событий от пути, по которому оно бы продолжалось без моего вмешательства, в сторону, более соответствующую моим желаниям? Именно в этом смысле человек ставит вопрос: кто или что лежит в основе вещей? Он ищет регулярность и закон потому, что хочет вмешаться. И только много позже эти поиски были широко истолкованы метафизиками как поиски конечной причины бытия и существования. Потребовались века, чтобы от этих преувеличенных и крайних идей вернуться к более скромному вопросу: где нужно вмешаться или где можно вмешаться, чтобы достичь той или иной цели?

Вследствие путаницы, привнесенной некоторыми знаменитыми физиками, трактовка проблемы причинности в последние десятилетия является весьма неудовлетворительной. Мы надеемся, что эта неприятная глава в истории философии станет предупреждением будущим философам.

Причины многих изменений (по крайней мере в настоящее время) нам неизвестны. Иногда нам удается получить частичное знание, и мы можем сказать: в 70% случаев А приводит к В, в остальных случаях к С или даже D, E, F и т.д. Чтобы заменить это фрагментарное знание более точным, необходимо расчленить А на элементы. Пока это не сделано, мы должны уступить тому, что называется статистическим законом. Но это не меняет праксиологического значения причинности. Полное или частичное незнание в некоторых областях не уничтожает категорию причинности; эпистемологические и метафизические проблемы причинности и неполной индукции находятся вне рамок праксиологии. Мы просто должны зафиксировать: для того, чтобы действовать, человек должен знать причинные отношения между событиями, процессами и состояниями. И лишь в той степени, в какой ему известны эти отношения, его деятельность может привести к достижению целей. Мы полностью отдаем себе отчет, что, утверждая это, движемся в круге. Так как доказательством правильности понимания причинной связи служит только то, что деятельность, направляемая этим знанием, приводит к ожидаемым результатам. Но мы не можем избежать этого порочного круга доказательства как раз потому, что причинность является категорией деятельности. Поэтому праксиология не может не уделять определенного внимания этим фундаментальным проблемам философии.

6. Другое Я

Если мы готовы принять понятие причинности в самом широком смысле, то телеологию можно назвать видом причинного исследования. Конечные причины это прежде всего причины. Причина события рассматривается как действие или квазидействие, направленное к некоторой цели.

И первобытный человек, и ребенок с наивно-антропоморфической точкой зрения считают вполне правдоподобным, что любое изменение или событие является результатом деятельности существа, действующего таким же образом, что и они сами. Они уверены, что животные, растения, горы, реки и даже камни и небесные тела, подобно им, чувствующие, волящие и деятельные существа. Только на поздних стадиях культурного развития человек отказывается от этих анимистических представлений и заменяет их механистической картиной мира. Механицизм оказывается таким хорошим принципом поведения, что люди в конце концов начинают думать, что с его помощью решат все проблемы мышления и научных исследований. Материализм и панфизикализм объявляют механицизм сутью всего знания, а экспериментальные и математические методы единственно научным образом мышления. Все изменения понимаются как движения, подчиняющиеся законам механики.

Поборников механицизма не смущают остающиеся нерешенными проблемы логического и эпистемологического обоснования принципов причинности и неполной индукции. По их мнению, эти принципы правильны, потому что работают. Тот факт, что эксперименты в лаборатории дают результаты, предсказанные теориями, а машины на фабриках работают в соответствии с предписаниями технологии, доказывает, говорят они, правильность методов и выводов современных естественных наук. Учитывая, что наука не может предложить нам окончательной истины да и кто знает, что такое на самом деле истина, по меньшей мере определенно можно сказать, что ее результаты ведут нас к успеху.

Но именно когда мы становимся на эту прагматичную точку зрения, пустота догм панфизикализма становится особенно очевидной. Как указывалось выше, науке не удалось решить проблемы отношений между духом и телом. Несомненно, панфизикалисты не могут утверждать, что рекомендуемые ими процедуры когда-либо срабатывали в области межчеловеческих отношений и общественных наук. Однако не подлежит сомнению, что принцип, в соответствии с которым эго рассматривает любое человеческое существо, как если бы иное мыслящее и действующее существо было похоже на него, доказал свою полезность как в обыденной жизни, так и в научных исследованиях. Нельзя отрицать, что он работает.

Вне всякого сомнения, практика рассмотрения других людей как существ, которые мыслят и действуют как я, эго, оказалась успешной; вместе с тем перспективы получения подобного прагматического подтверждения постулата, требующего относиться к ним как к объектам естественных наук, выглядят безнадежными. Эпистемологические проблемы, возникающие при объяснении поведения других людей, не менее запутанны, чем проблемы причинности и неполной индукции. Можно согласиться, что невозможно найти убедительное доказательство утверждения о том, что моя логика есть логика всех остальных людей и именно она является единственной человеческой логикой, а категории моей деятельности есть категории деятельности всех других людей и именно они являются категориями всей человеческой деятельности. Однако прагматик должен помнить, что эти утверждения работают и в практической деятельности, и в науке; а позитивист не должен упускать из виду, что, обращаясь к другим людям, он предполагает явно или неявно интерсубъективную действительность логики и соответственно реальность царства мысли и деятельности другого Я, его выдающийся человеческий характер[Cf. Sch??ь??ltz A. Der sinnhafte Aufbau der sozialen Welt. Vienna, 1932. P. 18.].

Мышление и деятельность специфически человеческие особенности. Они свойственны всем человеческим существам. Они характеризуют человека как человека (помимо принадлежности к зоологическому виду человек разумный). Исследование отношений между мышлением и деятельностью не входит в предмет праксиологии. Для праксиологии достаточно установления факта единственности логики, понятной человеческому разуму, и единственности способа деятельности, являющегося человеческим и понятного человеческому разуму. Существуют ли или могут существовать другие существа сверхчеловек или недочеловек, которые мыслят и действуют иначе, все это вне досягаемости человеческого разума. Мы должны ограничиться изучением человеческой деятельности.

Человеческая деятельность, неразрывно связанная с человеческим мышлением, обусловлена логической необходимостью. Человеческий разум  будет не в состоянии постигнуть логические отношения,  не соответствующие логической структуре нашего мышления. Человеческий разум будет не в состоянии постигнуть способ деятельности, категории которого будут отличаться от категорий, определяющих наши собственные действия.

Человеку доступны только два принципа мысленного понимания реальности, а именно принципы телеологии и причинности. То, что нельзя подчинить ни одной из этих категорий, является совершенно недоступным для разума человека. Для человека событие, не поддающееся объяснению с помощью одного из этих принципов, таинственно и непостижимо. Изменение можно объяснить только как результат либо действия механистической причинности, либо целеустремленного поведения; третьего пути для человеческого разума не существует[Cf. Englis K.  Begr??ьnd??ung  der Teleologie als Form  des empirischen Erkennens.  Br??ь??nn, 1930. P. 15 ff.   * Регресс в бесконечность (лат.). Прим. пер.]. Правда, как уже отмечалось, телеология может рассматриваться в качестве разновидности причинности. Но установление данного факта не отменяет существенных различий между этими двумя категориями.

Панмеханистическая картина мира придерживается методологического монизма; она признает лишь механистическую причинность, так как ей одной приписывает познавательную ценность, по крайней мере считает ее выше познавательной ценности телеологии. Это метафизический предрассудок. Оба принципа познания причинность и телеология являются вследствие ограниченности человеческого разума несовершенными и не сообщают конечного знания. Причинность приводит к regressus in infinitum*, которую рассудок не в состоянии исчерпать. Телеология обнаруживает желание, как только ставится вопрос о том, что движет перводвигателем. Любой метод внезапно останавливается перед конечной данностью, которую нельзя проанализировать и объяснить. Рассуждение и научное исследование никогда не могут дать абсолютного душевного покоя, аподиктической определенности и совершенного познания всех вещей. Тот, кто ищет именно этого, должен обратиться к вере и постараться успокоить свою совесть принятием символов веры и метафизических доктрин.

Если не покидать область рассудка и опыта, мы не можем не признать, что окружающие нас люди действуют. Мы не можем игнорировать этот факт ради модных предубеждений и произвольных мнений. Ежедневный опыт демонстрирует нам не только то, что единственно подходящий способ изучения нашего нечеловеческого окружения обеспечивается категорией причинности; он не менее убедительно демонстрирует, что окружающие нас люди такие же деятельные существа, как и мы. Для понимания деятельности в нашем распоряжении имеется всего одна программа объяснения и анализа, а именно та, которая дается познанием и анализом нашего собственного целеустремленного поведения.

Проблема изучения и анализа деятельности других людей никоим образом не связана с проблемой существования духа или бессмертной души. И поскольку возражения эмпиризма, бихевиоризма и позитивизма направлены против любой разновидности теории души, постольку они бесполезны для нашей проблемы. В связи с этим мы должны ответить на вопрос: возможно ли мысленное восприятие человеческой деятельности, если ее отказываются понимать как осмысленное и целеустремленное поведение, направленное на достижение определенного результата? Бихевиоризм и позитивизм стремятся применить методы эмпирических естественных наук к реальности человеческой деятельности. Они объясняют ее как реакцию на раздражители. Но сами эти раздражители не поддаются описанию с помощью методов естественных наук. Любая попытка их описания должна отсылать к смыслу, который им приписывает действующий человек. Мы можем назвать предложение товара на продажу раздражителем. Но суть этого предложения и его отличия от других предложений не могут быть описаны без проникновения в смысл, который действующие стороны присваивают ситуации. Никакие диалектические уловки не помогут затушевать тот факт, что человек движим намерением добиться определенных результатов. Именно это целеустремленное поведение а именно деятельность и является предметом нашей науки. Мы не сможем приблизиться к нашему предмету, если будем игнорировать смысл, приписываемый действующим человеком ситуации, т.е. данному состоянию дел, и своему собственному поведению в этой ситуации.

Физику не свойственно искать конечные причины, так как ничто не указывает на то, что события, являющиеся предметом физических исследований, могут быть истолкованы как результат деятельности существа, преследующего цели, наподобие человека. Праксиолог, исследователь человеческой деятельности, не может игнорировать воздействие волений и намерений действующего существа; это факты, не подлежащие сомнению. Если бы он ими пренебрег, то прекратил бы изучать человеческую деятельность. Очень часто, но не всегда событие можно исследовать и с точки зрения праксиологии, и с точки зрения естественных наук. Тот, кто использует физический и химический инструментарий, не является праксиологом. Он пренебрегает именно теми проблемами, которые наука стремится прояснить, целеустремленным поведением человека.

О полезности инстинктов

Доказательством того, что в нашем распоряжении имеются только два подхода к исследованию человека причинность и телеология, служат проблемы, возникающие в связи с полезностью инстинктов. Существуют типы поведения, которые, с одной стороны, не могут быть полностью объяснены с помощью причинных методов естественных наук, а с другой стороны, не могут рассматриваться в качестве целеустремленной человеческой деятельности. Для того чтобы зафиксировать это поведение, мы вынуждены прибегать к паллиативу, характеризуя его как квазидеятельность, говорить о полезных инстинктах.

Мы наблюдаем две вещи: во-первых, внутреннюю тенденцию живых организмов реагировать на раздражение в соответствии с постоянным шаблоном и, во-вторых, благоприятное влияние этого типа поведения на укрепление и сохранение жизненных сил организма. Если бы мы могли объяснить такое поведение следствием целенаправленного стремления к определенному результату, то назвали бы его деятельностью и решали бы его телеологическими методами праксиологии. Но так как мы не обнаруживаем в основе этого поведения следов сознательного разума, то считаем, что здесь действует неизвестный фактор, который называем инстинктом. Мы говорим о том, что инстинкты управляют квазицелеустремленным поведением животных и бессознательными, но тем не менее полезными реакциями мускулов и нервов человека. Хотя тот факт, что необъясненный элемент в этом поведении мы наделили самостоятельным бытием (гипостазировали) как силу и назвали инстинктом, не увеличил нашего знания. Мы ни на минуту не должны забывать, что слово инстинкт не более чем ориентир, указывающий границу, дальше которой на сегодня по крайней мере мы не имеем возможности продолжить наше исследование.

Биология добилась успеха в открытии естественных, т.е. механистических, объяснений многих процессов, до этого считавшихся следствием действия инстинктов. Несмотря на это, осталось много других, которые не могут быть интерпретированы как механические или химические реакции на механические или химические раздражители. Животные демонстрируют повадки, которые можно объяснить только путем предположения воздействия направляющей силы.

Иллюзорна попытка бихевиоризма [20] изучать человеческую деятельность извне с помощью методов психологии животных. В той степени, в какой животное поведение выходит за пределы простых физиологических процессов вроде дыхания и обмена веществ, оно должно исследоваться посредством концепций смыслов, разработанных праксиологией. Бихевиорист обращается к объекту своих исследований с человеческими понятиями намерений и успеха. Он невольно применяет человеческие концепции полезности и пагубности к своему объекту исследования. Он обманывает себя, считая, что исключил все словесные ссылки на сознательность и целенаправленность. В действительности же его разум везде ищет цели и оценивает любую повадку меркой искаженного понятия полезности. Наука о человеческом поведении насколько это не психология не может отказываться от обращения к смыслу и намерениям. Она ничего не может почерпнуть из психологии животных и из наблюдений бессознательных реакций новорожденных младенцев. Наоборот, как раз психология животных и детская психология не могут отказаться от помощи, предоставляемой наукой о человеческой деятельности.

Наблюдения за инстинктивным поведением животных наполняют человека удивлением и ставят вопросы, на которые никому еще не удалось дать правильного ответа. Тот факт, что животные и даже растения реагируют квазицелеустремленным образом, сверхъестественно не больше и не меньше, чем то, что человек мыслит и действует, что в неорганическом мире преобладают функциональные соответствия, описываемые физикой, а в биологическом мире присутствуют биологические процессы. Сверхъестественным здесь является то, что все это конечная данность для нашего ищущего разума.

Подобной конечной данностью является и то, что мы называем инстинктом. Так же как и понятия движения, силы, жизни и сознания, понятие инстинкта просто термин для обозначения конечной данности. Разумеется, она ничего не объясняет и не указывает на причину[Жизнь есть первая причина, которая от нас ускользает, как все первые причины и которой экспериментальная наука не очень-то занимается (Bernard C. La Science exp??й??rimentale. Paris, 1878. P. 137).].

Абсолютная цель

Чтобы избежать любых возможных недоразумений по поводу категории праксиология, представляется целесообразным подчеркнуть следующий трюизм.

Праксиология, как и исторические науки о человеческой деятельности, имеет дело с целеустремленной человеческой деятельностью. Когда упоминаются цели, то речь идет о целях, которые преследует действующий человек. Когда говорят о смысле, то имеют в виду смысл, который действующий человек придает своим действиям.

Праксиология и история суть проявления человеческого разума и в этом качестве обусловлены мыслительными способностями смертного человека. Праксиология и история не претендуют на знание о замыслах абсолютного и объективного разума, об объективном смысле, присущем течению событий и исторической эволюции, и о планах, которые Бог или Природа, Мировой Дух [21] или Провидение пытаются реализовать, управляя Вселенной или делами человека. Они не имеют ничего общего с тем, что называется философией истории [22]. Они в отличие от Гегеля, Конта, Маркса и сонма других авторов не требуют докапываться до истинного, объективного и абсолютного смысла жизни и истории[О философии истории cм.: Mises. Theory and History. New Haven, 1957. P. 159 ff.].

Вегетативный человек

Некоторые философы проповедуют полный отказ от любой деятельности в качестве конечного результата поведения. Они смотрят на жизнь как на абсолютное зло, полное боли, страданий и мук, и аподиктически отрицают, что какая бы то ни было деятельность способна сделать их терпимыми. Счастья можно достигнуть только полным отключением сознания, воления и жизни. Единственный путь к единству и спасению стать совершенно пассивным, безразличным и инертным, как растение. Наивысшее благо отказ от мышления и действия.

В этом состоит суть учений различных направлений индийской философии, в особенности буддизма [23], а также Шопенгауэра. Праксиология не высказывается по их поводу. Она нейтральна по отношению к ценностным суждениям и выбору конечных целей. Ее задача не в том, чтобы одобрять или не одобрять, а в том, чтобы описывать то, что есть.

Предмет праксиологии человеческая деятельность. Она занимается деятельным человеком, а не человеком, превращенным в растение и сведенным к простому вегетативному существованию.


II. ЭПИСТЕМОЛОГИЧЕСКИЕ ПРОБЛЕМЫ НАУК О ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ

1. Праксиология и история

Существуют две ветви наук о человеческой деятельности: праксиология и история.

История это собирание и систематическое упорядочивание всех данных опыта, касающегося человеческой деятельности. Она занимается конкретным содержанием человеческой деятельности. История изучает все человеческие усилия в их бесконечной множественности и разнообразии и все индивидуальные действия с их случайными, специфическими и индивидуальными смыслами. Она тщательно исследует идеи, влекущие действующих людей, и результаты осуществляемых действий. История охватывает все аспекты человеческой активности. С одной стороны, есть общая история и, с другой история различных узких областей. Существует история политической и военной деятельности, идей и философии, экономической деятельности, технологии, литературы, искусства и науки, обычаев и нравов и множества других сфер жизни человека. Есть этнография и антропология в части, не являющейся биологией, психология в части, не являющейся ни физиологией, ни эпистемологией, ни философией. Существует лингвистика, поскольку она не является ни логикой, ни психологией речи[Экономическая история, дескриптивная экономическая теория и экономическая статистика, разумеется, являются историей. Термин социология используется в двух различных значениях. Дескриптивная социология занимается теми историческими явлениями, которые не интересуют дескриптивную экономику; она в некоторой степени пересекается со сферами интересов этнографии и антропологии. Общая социология подходит к историческому опыту с более универсальной точки зрения, чем остальные отрасли истории. Собственно история, например, исследует индивидуальный город, или город в определенный период, или определенный народ, или определенную географическую область. Макс Вебер в своем основном трактате (Weber M. Wirtschaft und Gesellschaft. T??ь??bingen, 1922. P. 513600) занимается городом вообще, т.е. всей совокупностью исторического опыта, относящегося к городам, без ограничений исторических периодов, географических областей или конкретных народов, стран, рас и цивилизаций.].

Предмет всех исторических наук прошлое. История не может научить нас ничему, что было бы действительно для всех видов человеческой деятельности, в том числе и для будущего. Изучение истории делает человека мудрым и рассудительным. Но само по себе это не дает знаний и умений, которые могут быть использованы для решения конкретных задач.

Естественные науки также имеют дело с прошлыми событиями. Любой опыт есть опыт чего-то, ушедшего в прошлое; опыта будущих событий не существует. А опыт, которому естественные науки обязаны всеми своими успехами, это опыт эксперимента, где отдельные элементы изменения можно наблюдать изолированно. Накопленные таким способом факты могут быть использованы для индукции специальной процедуры вывода, продемонстрировавшей практические доказательства своей целесообразности, хотя ее удовлетворительная эпистемологическая характеристика остается пока нерешенной проблемой.

Опыт, с которым имеют дело науки о человеческой деятельности, всегда представляет собой сложные явления. В отношении человеческой деятельности нельзя ставить лабораторных экспериментов. Мы не имеем возможности наблюдать изменение только одного элемента при том, чтобы все остальные обстоятельства события оставались неизменными. Исторический опыт как опыт сложных явлений не предоставляет нам фактов в том значении, в каком этот термин используется в естественных науках для обозначения изолированных событий, проверяемых в экспериментах. Данные, сообщаемые историческим опытом, нельзя использовать в качестве материала для создания теорий и предсказания будущих событий. Любой исторический опыт не только открыт для различных интерпретаций, но на поверку и интерпретируется различными способами.

Поэтому постулаты позитивизма и родственных направлений метафизики иллюзорны. Науки о человеческой деятельности невозможно реформировать по примеру физики и других естественных наук. Не существует способов создания апостериорной теории человеческого поведения и общественных событий. История не может ни доказать, ни опровергнуть ни одного общего утверждения подобно тому, как естественные науки принимают или отвергают гипотезы на основе лабораторных экспериментов. В этой сфере невозможны ни экспериментальное подтверждение (верификация), ни экспериментальное опровержение (фальсификация) общих утверждений.

Сложные явления результат переплетения множества причинных цепочек не могут проверить никакую теорию. Наоборот, такие явления сами становятся понятны только через объяснение в терминах теорий, предварительно разработанных на основе других источников. В случае явлений природы объяснение события не должно противоречить теории, в достаточной степени подтвержденной экспериментами. Для исторических событий такие ограничения отсутствуют. Комментаторы имеют возможность прикрываться абсолютно произвольными объяснениями. Когда возникала необходимость что-то объяснить, разум человека без труда изобретал ad hoc* какую-нибудь мнимую теорию, не имеющую никакого логического оправдания.

В области человеческой истории праксиология обеспечивает ограничения, сходные с теми, которые экспериментально подтвержденная теория накладывает на объяснение и понимание конкретных физических, химических и психологических событий. Праксиология теоретическая и систематическая, а не историческая наука. Ее предмет человеческая деятельность как таковая независимо от внешних, случайных и индивидуальных обстоятельств конкретных действий. Ее знание чисто формально и всеобще безотносительно к материальному содержанию и индивидуальным характеристикам конкретного события. Она нацелена на знание, действительное для всех случаев, условия которых точно соответствуют ее допущениям и выводам. Ее утверждения и теоремы не выводятся из опыта. Так же как в логике и математике, они априорны. Эти утверждения не подлежат верификации или фальсификации на основе опыта и фактов. Они логически и по времени предшествуют любому пониманию исторических фактов. Они составляют необходимое условие любого мысленного понимания исторических событий. Без них мы не сможем увидеть в ходе событий ничего, кроме калейдоскопического мелькания и хаотической неразберихи.

2. Формальный и априорный характер праксиологии

Отрицание существования любого априорного знания новая модная тенденция современной философии. Все человеческое знание, утверждает она, выводится из опыта. Эту позицию легко можно объяснить как преувеличенную реакцию на крайности теологии и ложной философии истории и природы. Метафизики стремились интуитивно открыть нравственные заповеди, смысл исторической эволюции, свойства духа и материи и законы, управляющие физическими, химическими и психологическими событиями. Их неуловимые спекуляции беспечно игнорировали обыденное знание. Они были убеждены, что и без обращения к опыту разум способен все объяснить и дать ответы на все вопросы.

Современные естественные науки своими успехами обязаны методам наблюдения и эксперимента. Несомненно, эмпиризм и прагматизм правы, пока они просто описывают методики естественных наук. Но столь же несомненно и то, что они абсолютно неправы, когда пытаются отвергать любое априорное знание и характеризуют логику, математику и праксиологию либо как эмпирические и экспериментальные дисциплины, либо как просто тавтологию.

Что касается праксиологии, то здесь ошибки философов проистекают из полного невежества в экономической науке[Вряд ли кто-либо из философов обладал более универсальными познаниями в различных областях современной науки, чем Бергсон. Но случайная ремарка в его последней великой книге ясно демонстрирует его полное незнание фундаментальных теорем современной теории ценности и обмена. Говоря об обмене, он замечает: [обменом] невозможно заниматься, не задаваясь вопросом, представляют ли два обмениваемых предмета одну и ту же ценность, т.е. обмениваются ли они на один и тот же третий (Бергсон А. Два источника морали и религии. М.: Канон, 1994. С. 73).] и весьма часто из шокирующе недостаточного знания истории. В глазах философов занятие философскими вопросами возвышенная и благородная профессия, которой не должно снисходить до преследующих выгоду занятий. Профессора возмущает то, что он извлекает доход из философствования; его задевает то, что он зарабатывает деньги подобно артисту или поденному рабочему на ферме. Денежные вопросы означают вещи, а философ, исследующий величественные проблемы истины и абсолютных вечных ценностей, не должен засорять свой ум обращением к экономической науке.

Проблема наличия или отсутствия априорных элементов мышления, т.е. необходимых и неизбежных интеллектуальных условий мышления, предшествующих любому замыслу или опыту, не следует путать с генетическими проблемами обретения человеком своих специфически человеческих умственных способностей. У предков человека такие способности отсутствовали. Они обладали определенным потенциалом, в процессе эволюции превратившим их в разумные существа. Это превращение совершилось под влиянием изменяющейся космической среды, воздействовавшей на последовательный ряд поколений. Отсюда представители эмпиризма заключают, что основополагающие принципы разума являются результатом опыта и представляют собой приспособление человека к условиям среды.

Из этой идеи следует вывод, что между нашим дочеловеческим предком и homo sapiens существовали многочисленные промежуточные виды. Существа, которые, хотя и не обладали разумностью человека, тем не менее были наделены зачаточными элементами логического рассуждения. Их фрагментарная и несовершенная логическая функция постепенно эволюционировала от дологической к логической стадии. Разум, интеллект, логика суть явления исторические. Наравне с историей технологии существует история логики. Ничто не указывает на то, что логика в том виде, в каком мы ее знаем, представляет собой конечную стадию мыслительных способностей человека. Человеческая логика историческая ступень от дочеловеческой не-логики к сверхчеловеческой логике. Рассудок и разум наиболее эффективное оружие человеческих существ в борьбе за выживание являются неотъемлемыми моментами общего течения событий. Они не выступают ни вечными, ни неизменными, а являются переходными.

К тому же не вызывает сомнения тот факт, что каждое человеческое существо в своей персональной эволюции повторяет не только физиологическую метаморфозу простой клетки в сложнейший организм млекопитающего, но и духовную метаморфозу чисто вегетативного и животного существования в разумное состояние. Эта трансформация совершается не в период внутриутробной жизни эмбриона, а лишь позднее, когда в новорожденном ребенке постепенно пробуждается человеческое сознание. Таким образом, каждый человек в раннем детстве, начиная с глубин темноты, проходит через различные состояния логической структуры разума.

Теперь поговорим о животных. Мы полностью осознаем пропасть, отделяющую наш разум от реактивных процессов их мозга и нервов. Но в то же время мы угадываем силы, отчаянно толкающие их к свету понимания. Они подобны узникам, стремящимся избавиться от ужаса вечной темноты и непреодолимого автоматизма. Мы сочувствуем им, потому что сами находимся в схожем положении: тщетно бьемся о стену ограниченности нашего интеллектуального инструментария, безуспешно стремясь к недостижимо совершенному знанию.

Но проблема априори другого плана. Она не включает проблему возникновения сознания и разума, а связана с существенными и необходимыми свойствами логической структуры человеческого разума.

Фундаментальные логические отношения не подлежат доказательству или опровержению. Любая попытка их доказать должна предполагать их обоснованность. Было бы невозможно объяснить их тому, кто не обладал бы ими сам. Они являются первичными утверждениями, предшествующими любому номинальному или реальному определению. Они представляют собой конечные неанализируемые категории. Человеческий разум совершенно не приспособлен к представлению логических категорий, противоречащих им. Неважно, какими они могут показаться сверхчеловеческим существам, но для человека они абсолютно неизбежны и необходимы. Они являются необходимыми предпосылками восприятия, апперцепции и опыта.

Они суть не что иное, как необходимые предпосылки памяти. В естественных науках существует тенденция описывать память как частный случай более общего явления. Любой живой организм сохраняет результаты предыдущих раздражений, и сегодняшнее состояние неорганической материи создано суммой результатов всех воздействий, которым оно подвергалось в прошлом. Сегодняшнее состояние Вселенной продукт ее прошлого. Поэтому в общем метафорическом смысле мы можем сказать, что геологическая структура земного шара сохраняет память обо всех случившихся космических изменениях, что тело человека сухой остаток превратностей судьбы своих предков и своих собственных действий. Но память это нечто, в корне отличающееся от факта единства и непрерывности космической эволюции. Она феномен сознания и в качестве такового обусловлена логическим априори. Психологи были озадачены тем, что человек ничего не помнит о периоде своего эмбрионального развития и существования в качестве грудного младенца. Фрейд пытался объяснить, что это отсутствие памяти вызвано подавлением нежелательных воспоминаний. Дело же в том, что на бессознательной стадии нечего запоминать. Животный автоматизм и бессознательные реакции на физиологические раздражения не являются объектом запоминаний ни для эмбриона, ни для грудного младенца, ни для взрослого. Запоминаться могут только сознательные состояния.

Разум человека не чистый лист, на котором внешние события пишут свою собственную историю. Он вооружен набором инструментов для мысленного схватывания реальности. Человек приобрел эти инструменты, т.е. логическую структуру разума, в ходе своей эволюции от амебы до сегодняшнего состояния. Но эти средства логически предшествуют любому опыту. Человек не является всего лишь животным, полностью подчиненным раздражителям, с неизбежностью определяющим обстоятельства его жизни. Он действующее существо. И категория деятельности логически предшествует любому конкретному действию.

Тот факт, что у человека не хватает творческого воображения для представления категорий, противоречащих фундаментальным логическим отношениям и принципам причинности и телеологии, предписывает нам то, что можно назвать методологическим априоризмом.

Любой человек своим каждодневным поведением подтвержает непреложность и универсальность категорий мышления и деятельности. Тот, кто обращается к другому человеку, желая информировать или убедить его, задает вопросы или отвечает на вопросы других людей, может сделать это только потому, что может обратиться к чему-то общему для всех людей, а именно к логической структуре человеческого разума. Мысль, что А может быть одновременно не-А или что предпочтение А перед В одновременно есть предпочтение В перед А, просто невообразима и абсурдна для человеческого разума. Мы не в состоянии понять любой тип дологического или металогического мышления. Мы не способны мыслить о мире без причинности и телеологии.

Для человека безразлично, существуют или нет за пределами области, доступной человеческому разуму, другие области, где есть нечто, категориально отличающееся от человеческого мышления и деятельности. Никакое знание из этих областей не проникает в человеческий разум. Тщетно задаваться вопросом, отличаются ли вещи-в-себе от того, чем они кажутся нам, и существуют ли иные миры, о которых мы не способны догадаться, и идеи, которые мы не способны понять. Эти проблемы лежат за пределами человеческого познания. Человеческое знание обусловлено структурой человеческого разума. Если он выбирает человеческую деятельность в качестве объекта исследований, она не может быть не чем иным, как категорией деятельности, присущей человеческому разуму, и являться проекцией последней во внешний мир становления и изменений. Все теоремы праксиологии относятся только к категориям деятельности и действительны лишь в орбите их действия. Они не претендуют на сообщение какой-либо информации о невообразимых мирах и связях.

Таким образом, праксиология является человеческой в двойном смысле. Она человеческая, поскольку утверждает для своих теорем в области, точно определенной лежащими в их основе допущениями, всеобщность по отношению к любой человеческой деятельности. Кроме того, она человеческая, поскольку занимается только человеческой деятельностью, и не стремится узнать что-либо относительно нечеловеческой дочеловеческой или сверхчеловеческой деятельности.

Приписывание логической гетерогенности первобытному человеку

Широко распространенной ошибкой является мнение, согласно которому считается, что работы Люсьена Леви-Брюля доказывают, что логическая структура мышления дикарей была и остается принципиально отличной от логической структуры мышления цивилизованного человека. Наоборот, то, что Леви-Брюль на основе тщательного исследования всего доступного этнографического материала сообщает об умственных функциях первобытного человека, ясно доказывает, что фундаментальные логические зависимости и категории мышления и деятельности играют в умственной активности дикарей ту же роль, что и в нашей жизни. Содержание мыслей первобытного человека отличается от содержания наших мыслей, но формальная и логическая структура у тех и других общая.

Следует признать, что сам Леви-Брюль придерживался взгляда, что склад ума первобытного человека в сути своей мистический и дологический; коллективные представления первобытного человека регулируются законом сопричастия и, следовательно, нейтральны по отношению к закону противоречия. Однако различение Леви-Брюлем дологического и логического мышления относится к содержанию, а не к форме и категориальной структуре мышления. Поскольку он заявляет, что и у людей, нам подобных, наравне с идеями, подчиненными закону сопричастия, более или менее независимо, в более или менее ослабленной форме существуют идеи и отношения между ними, управляемые законом рассуждения. Дологическое и мистическое сосуществует с логическим[L??й??vy-Bruhl. How Natives Think. Trans. by L.A. Clare. New York, 1932. P. 386.].

Леви-Брюль относит основополагающие учения христианства к царству дологического разума[Ibid. P. 377.]. Конечно, против христианских доктрин и их теологических интерпретаций может быть выдвинуто множество возражений. Но никто еще не рисковал утверждать, что христианские отцы церкви и философы, среди которых св. Августин и св. Фома Аквинский, обладали мышлением, логическая структура которого отличается от нашей. Спор между двумя людьми, один из которых верит в чудеса, а другой нет, не относится ни к содержанию мышления, ни к его логической форме. Человек, пытающийся показать возможность и реальность чудес, возможно, ошибается. Но обнаружить его ошибку, как показали блистательные эссе Юма и Милля, логически не менее сложно, чем преодолеть любые другие философские и экономические заблуждения. Исследователи и миссионеры сообщают, что в Африке и Полинезии первобытный человек внезапно останавливается на ранних стадиях восприятия вещей и никогда не рассуждает, если может каким-либо образом избежать этого[Леви-Брюль Л. Первобытное мышление. М.: Атеист, 1930. С. 810.]. Европейские и американские педагоги иногда сообщают то же самое о своих учениках. Леви-Брюль цитирует наблюдения миссионера, сделанные им в племени мосси в Нигере: Разговоры с ними крутятся лишь вокруг женщин, еды и (в сезон дождей) урожая[??Lй??vy-Bruhl. Primitive Mentality. Trans. by L.A. Clare. New York, 1923. P. 2729.]. Какие другие темы предпочитали современники и соотечественники Ньютона, Канта и Леви-Брюля?

Вывод из исследований Леви-Брюля лучше всего сформулирован им самим: Первобытное мышление, как и наше, интересуется причинами происходящего, однако оно ищет их в совершенно ином направлении[Леви-Брюль Л. Первобытное мышление. С. 293.].

Крестьянин, желающий собрать богатый урожай, может в соответствии с содержанием своих представлений выбрать различные методы. Он может совершить определенные магические обряды, совершить паломничество, поставить свечу перед образом покровительствующего святого или использовать больше качественных удобрений. Но что бы он ни делал, это в любом случае является деятельностью, т.е. использованием средств для достижения целей. Магия заключается в разнообразии технологий. Заклинание обдуманная целенаправленная деятельность, основанная на картине мира, которую большинство наших современников не приемлют, осуждают как суеверие. Но концепция деятельности не подразумевает, что деятельность направляется правильной теорией, а технология обещает успех, и что она достигнет своих целей. Это лишь означает: субъект деятельности считает, что применяемые средства дадут желаемый эффект.

Ни один факт из этнографии и истории не противоречит утверждению, что логическая структура разума едина у всех людей любых рас, возрастов и стран[См. великолепные формулировки в: Cassierer E. Philosophie der symbolischen Formen. Berlin, 1925. II. 78.].

3. Априори и реальность

Априорные рассуждения чисто концептуальны и дедуктивны. Они не могут дать ничего, кроме тавтологий и аналитических рассуждений. Все их следствия выводятся из посылок и уже содержатся в них. Следовательно, согласно популярному возражению они ничего не могут добавить к нашему знанию.

Все геометрические теоремы заключены в аксиомах. Понятие прямоугольного треугольника уже включает в себя теорему Пифагора. Эта теорема тавтология, ее дедуктивные результаты состоят в аналитическом суждении. Тем не менее никто не возьмется утверждать, что геометрия вообще и теорема Пифагора в частности не увеличили наши знания. Познание посредством чисто дедуктивного рассуждения также является созидательным и открывает нашему знанию путь в ранее недоступные сферы. Важная задача априорных рассуждений с одной стороны, выявить все то, что подразумевается под различными категориями, концепциями и посылками, и, с другой стороны, показать, что под ними подразумевается. Их предназначение сделать явным и очевидным все то, что прежде было скрыто и неизвестно[Наука, говорит Мейерсон, есть действие, посредством которого мы восстанавливаем как идентичное, что сначала, скрытое, не было для нас таковым (Meyerson. De l'Explication dans les sciences. Paris, 1927. P. 154; см. также: Cohen M.R. A Preface to Logic. New York, 1944. Р. 1114).].

В понятии денег уже заключены все теоремы денежной теории. Количественная теория не добавляет к нашему знанию ничего, что фактически не содержится в понятии денег; она только анализирует и поэтому тавтологична, как теорема Пифагора тавтологична по отношению к понятию прямоугольного треугольника. Однако никто не будет отрицать познавательную ценность количественной теории. Для ума, не просвещенного экономическими объяснениями, это остается неизвестным. Длинный ряд безуспешных попыток разрешить затронутые проблемы показывает как непросто было достичь современного состояния знания.

То, что априорная наука не обеспечила нам полного познания реальной действительности, не означает ее неполноценности. Ее понятия и теоремы являются орудиями мышления, которые открывают путь к полному пониманию действительности; но, разумеется, сами по себе они еще не сумма фактического знания о всех вещах. Теория и понимание живой и изменяющейся действительности не противоположны. Без теории, общей априорной науки о человеческой деятельности не существует понимания реальности человеческой деятельности.

Отношения между разумом и опытом давно являются фундаментальными философскими проблемами. Как и все остальные проблемы критики знания, философы исследуют их на материале естественных наук. Они игнорируют науки о человеческой деятельности. Для праксиологии их вклад бесполезен.

При исследовании эпистемологических проблем экономической науки, как правило, принимается одно из решений, предложенных для естественных наук. Некоторые авторы рекомендуют конвенционализм Пуанкаре[Пуанкаре А. Наука и гипотеза//Пуанкаре А. О науке. М.: Наука, 1990. С. 49.]. Они рассматривают посылки экономических рассуждений как лингвистические или постулированные конвенции[Kaufman F. Methodology of the Social Sciences. London, 1944. P. 4647.]. Другие предпочитают неохотно согласиться с идеями, выдвинутыми Эйнштейном. Он ставил следующий вопрос: Каким образом математике, продукту человеческого мышления, не опирающейся ни на какой опыт, удается так точно соответствовать объектам действительности? Способен ли человеческий разум, без помощи опыта, путем чистых рассуждений, узнавать реальные вещи? Его ответ заключается в следующем: Поскольку положения Математики относятся к действительности, постольку они не верны; и они верны только постольку, поскольку они не относятся к действительности[Эйнштейн А. Геометрия и опыт. Расширенное изложение доклада на торжественном заседании Прусской академии наук в Берлине. 27 января 1921 г. Пг.: Науч. кн-во, 1922. С. 4.].

Однако науки о человеческой деятельности радикально отличаются от естественных наук. Все авторы, стремящиеся построить эпистемологическую систему наук о человеческой деятельности в соответствии с моделью естественных наук, безнадежно заблуждаются.

Реальный объект, являющийся предметом праксиологии, человеческая деятельность, происходит из того же источника, что и человеческое мышление. Деятельность и мышление являются со-родными и гомогенными; их можно даже назвать двумя аспектами одного предмета. Мышление путем чисто логического рассуждения способно прояснить существенные характерные черты деятельности. Это выступает следствием того факта, что деятельность является ветвью мышления. Теоремы, полученные в результате правильных праксиологических рассуждений, не только абсолютно верны и неоспоримы, подобно истинным математическим теоремам. Кроме того, они со всей строгостью своей аподиктической надежности и неоспоримости относятся к реальной деятельности, проявляющейся в жизни и истории. Праксиология дает строгое и точное знание о реальных вещах.

Отправной пункт праксиологии не выбор аксиом или решение о процедурах, а размышление о сущности деятельности. Нет такой деятельности, в которой категории праксиологии не проявлялись бы полностью и совершенно. Нет такого мыслимого вида деятельности, где средства и цели, затраты и результаты не были бы четко различимы и не могли бы быть точно отделены друг от друга. Нет ничего, что соответствовало бы экономической категории обмена лишь приблизительно и неполно. Есть только обмен и не-обмен; и по отношению к любому конкретному обмену все общие теоремы, касающиеся обменов, действительны во всей своей строгости и со всеми вытекающими из них следствиями. Не существует никаких переходов от обмена к не-обмену или от прямого обмена к косвенному обмену. Опыт, противоречащий этим утверждениям, отсутствует.

Такой опыт был бы недостижим прежде всего по той причине, что весь опыт, касающийся человеческой деятельности, обусловлен категориями праксиологии и становится возможным только через их применение. Если бы наш мозг не содержал схем, выработанных праксиологическими размышлениями, мы были бы не в состоянии распознать и понять никакой деятельности. Мы воспринимали бы движение, но не куплю-продажу, цены, заработную плату, процентные ставки и т.д. Только путем применения праксиологических схем мы способны получить опыт относительно актов купли-продажи, причем независимо от того, могут ли наши чувства одновременно воспринимать движение людей и нечеловеческих элементов внешнего мира. Без помощи праксиологического знания мы бы не смогли ничего узнать о средствах обмена. Если бы мы подошли к деньгам без такого предсуществующего знания, то увидели бы в них круглые металлические пластинки и ничего более. Опыт, касающийся денег, требует знакомства с праксиологической категорией средство обмена.

Опыт человеческой деятельности отличается от опыта, касающегося природных явлений, тем, что требует и предполагает праксиологическое знание. Вот почему методы естественных наук не соответствуют праксиологическим, экономическим и историческим исследованиям.

Утверждая априорный характер праксиологии, мы не намечаем план будущей новой науки, отличной от традиционных наук о человеческой деятельности. Мы доказываем не то, что теоретические науки о человеческой деятельности должны быть априорными, а то, что они всегда были таковыми. Любая попытка рассмотрения проблем человеческой деятельности необходимо связана с априорным мышлением. В этом случае неважно, будут ли люди, обсуждающие проблему, теоретиками, нацеленными исключительно на чистое знание, или государственными деятелями, политиками, простыми гражданами, пытающимися понять происходящие перемены и выяснить, какое направление государственной политики или частного поведения будет соответствовать их собственным интересам. Люди могут начать спорить о значимости какого-нибудь конкретного опыта, но, начав с обсуждения случайных и внешних обстоятельств события, дебаты неизбежно перейдут к анализу фундаментальных принципов и все ссылки на фактические подробности незаметно исчезнут. Вспомните, например, ошибки старой механики, опровергнутой Галилеем, или судьбу теории флогистона [24]. Подобные случаи в истории экономической науки не зарегистрированы. Сторонники логически несовместимых теорий используют одни и те же события как доказательство того, что их точки зрения проверены опытом. Дело в том, что опыт сложных явлений (а другого опыта в мире человеческой деятельности нет) всегда можно интерпретировать на основе прямо противоположных теорий. Будет ли интерпретация признана удовлетворительной или неудовлетворительной, зависит от оценки соответствующих теорий, созданных заранее на основе априорного размышления[Cм.: Cheyney E.P. Law in History and Other Essays. New York, 1927. P. 27.].

История не может дать нам никакого общего правила, принципа, закона. Не существует способов вывести апостериори из исторического опыта какие-либо теории или теоремы относительно человеческого поведения и установок. Исторические данные оставались бы просто хаотичной коллекцией не связанных друг с другом происшествий, если бы не прояснялись, упорядочивались, интерпретировались систематическим праксиологическим знанием.

4. Принцип методологического индивидуализма

Праксиология занимается деятельностью отдельных людей. И лишь в процессе ее исследований появляется знание о человеческом сотрудничестве, а социальная деятельность трактуется как особый случай более общей категории человеческой деятельности как таковой.

Этот методологический индивидуализм всегда подвергался яростной критике различных метафизических школ и пренебрежительно назывался номиналистическим заблуждением. Реальный человек всегда является членом общественного целого. Невозможно представить существование человека, отделенного от остального человечества и не имеющего связей с обществом. Человек суть продукт общественной эволюции. Его наиболее выдающаяся характерная черта разум могла появиться лишь в структуре взаимных связей общества. Не существует мышления, независимого от концепций и понятий языка. Но речь является общественным феноменом. Человек всегда член коллектива. Как целое логически и во времени  предшествует своим частям  или членам,  так и изучение индивида следует за изучением общества. Единственный адекватный метод научного исследования проблем человека метод универсализма или коллективизма.

Дискуссия о том, что логически первично, целое или его части, бессмысленна. Логически понятия целого и части являются соотносительными. Как логические концепции они находятся вне времени.

Неуместна в отношении нашей проблемы и ссылка на антагонизм реализма и номинализма в том смысле, какой им придавали средневековые схоласты. Бесспорно, в области человеческой деятельности реально существуют общественные образования. Никто не рискнет отрицать, что нации, государства, муниципалитеты, партии, религиозные общины являются реальными факторами, определяющими ход человеческих событий. Методологический индивидуализм вовсе не оспаривает значимость коллективных целостностей, считая одной из основных своих задач описание и анализ их становления и исчезновения, изменяющейся структуры и функционирования. Он выбирает единственный метод, позволяющий добиться удовлетворительного решения этой проблемы.

Прежде всего мы должны осознать, что все действия производятся индивидами. Коллективное всегда проявляются через одного или нескольких индивидов, чьи действия относятся к коллективному как ко вторичному источнику. Именно значение, придаваемое деятельности индивидами и всеми заинтересованными сторонами, определяет ее характер. Смысл, придаваемый деятельности индивидами и всеми заинтересованными сторонами, определяет ее характер. Смысл характеризует ту или иную деятельность как деятельность индивида или как деятельность государства или муниципалитета. Преступника казнит палач, а не государство. Именно замысел тех, кто в этом заинтересован, различает в действиях палача действия государства. Пусть группа вооруженных людей захватила дворец. Именно замысел заинтересованных сторон ставит этот поступок в вину не офицерам и солдатам непосредственно, а их нации. Если мы тщательно исследуем смысл действий, предпринимаемых индивидами, то неизбежно узнаем все о деятельности коллективных целостностей, поскольку коллектив не существует вне деятельности отдельных членов. Коллектив  живет в деятельности составляющих его индивидов. Реальность общественного образования заключается в направлении и облегчении деятельности со стороны индивидов. Таким образом, путь к познанию коллективных целостностей лежит через анализ деятельности отдельных индивидов.

Как мыслящее и действующее существо человек возникает из своего дочеловеческого существования уже как общественное существо. Эволюция мышления, языка и сотрудничества результаты одного процесса; они были нераздельно и необходимо связаны друг с другом. Но это происходит с индивидами. Этот процесс выражается в изменении поведения индивидов. Помимо индивидов нет другой субстанции, где бы этот процесс происходил. Помимо деятельности индивидов не существует другого субстрата общества.

Наличие наций, государств и вероисповеданий, общественного сотрудничества при разделении труда различимо только в деятельности конкретных индивидов. Еще никто не познал нацию, не познав входящих в нее индивидов. В этом смысле можно сказать, что общественные коллективы возникают через деятельность индивидов. Но это не означает, что индивиды предшествуют им во времени. Просто коллектив образуют определенные действия индивидов.

Нет необходимости спорить, равняется ли коллектив сумме своих элементов или больше ее, является ли он sui generis*, можно ли говорить о его воле, планах, целях и действиях и приписывать ему особую душу. Подобная доктринерская болтовня бессмысленна. Коллективное целое определенный аспект деятельности различных индивидов и в качестве такового является реальностью, определяющей ход событий.

Вера в то, что коллективное целое можно сделать видимым, иллюзорна. Оно никогда не видно; его познание это всегда результат понимания значений, которые действующие люди придают своим действиям. Возьмем, к примеру, толпу, т.е. множество людей. Является ли толпа просто сборищем, массами (в смысле, в котором этот термин используется в современной психологии), организованной группой или другим общественным образованием? На этот вопрос можно ответить, только выяснив смысл, который они сами придают своему присутствию здесь. Не чувства, но понимание, мыслительный процесс позволяют нам осознать общественное образование.

Непреодолимым препятствием для того, кто захочет начать изучение человеческой деятельности с коллективных единиц, станет тот факт, что индивид в одно и то же время может принадлежать и, за исключением самых примитивных дикарей, реально принадлежит к разным коллективным образованиям. Проблемы, возникающие вследствие множественности общественных единиц и их взаимного антагонизма, могут быть решены только при помощи методологического индивидуализма[Критику коллективистской теории общества см. на с. 137145.   * В своем роде, своеобразный (лат.). Прим. пер.].

Я и Мы

Эго суть личность действующего существа. Это бесспорная данность, и оно не может быть растворено или заговорено никакими рассуждениями или софизмами.

Мы есть всегда результат суммирования, соединяющего два или более Эго. Когда кто-то говорит Я, то уже не требуется никаких дальнейших уточнений для установления значения. То же самое верно и по отношению к Ты, и по отношению к Он при условии, что личность его четко определена. Но если человек говорит Мы, то необходима дополнительная информация  для  уточнения  Я, которые  собраны  в  этом Мы.  Мы всегда говорят конкретные индивиды; даже если они говорят хором, все равно остается  произнесение этого слова отдельными индивидами. Каждый из Мы не может действовать иначе, как от своего собственного имени. Они могут действовать все вместе или один из них может действовать за них всех. В последнем случае сотрудничество других заключается в создании ситуации, при которой деятельность одного оказалась бы полезной и для остальных. Только в этом смысле представитель социального образования может действовать за всех; отдельные члены коллектива или заставляют, или разрешают действиям одного человека затрагивать и их тоже. Попытки психологии растворить Я и разоблачить его как иллюзию тщетны. Праксиологическое Я не подлежит сомнению. Не важно, кем человек был или кем он может стать позднее, в момент выбора и действия он является Я.

От pluralis logicus* (и от просто протокольного pluralis majestaticus**) нам следует отличать pluralis gloriosus***. Если канадец, никогда не стоявший на коньках, заявляет: Мы лучше всех в мире играем в хоккей или какой-нибудь неотесанный итальянец гордо заявляет: Мы самые выдающиеся художники в мире, то это никого не вводит в заблуждение. Но в отношении политических и экономических проблем pluralis gloriosus перерастает в pluralis imperialis**** и в этом качестве играет значительную роль, прокладывая путь для одобрения доктрин, определяющих международную экономическую политику.

5. Принцип методологической единичности

Праксиология начинает свои исследования не просто с действий индивида, а с отдельного действия. Она не обращается в неясных терминах к человеческому действию вообще, а имеет дело с конкретным действием, которое определенный человек совершил в определенный день в конкретном месте. Разумеется, она не касается случайных и внешних характеристик этого действия и его отличий от всех других действий, а изучает только то, что необходимо и всеобще в его совершении.

Философия универсализма с самого начала заблокировала доступ к удовлетворительному пониманию праксиологических проблем, и современные универсалисты абсолютно не способны найти к ним подход. Универсализм, коллективизм, концептуальный реализм видят только целостности и универсалии. Они размышляют о человечестве, нациях, государствах, классах, пороке и добродетели, правом и неправом, классах потребностей и товаров. Они, например, спрашивают: Почему ценность золота больше, чем ценность железа? Так они никогда не найдут решений, а только выявят антиномии и парадоксы. Самым известным примером является парадокс ценности, который мешал работе еще экономистов классической школы.

Праксиология задается вопросом: что происходит во время действия? Что означают слова: индивид тогда-то и там-то, здесь и сейчас, в любое время и в любом месте действует? К чему приводит выбор им одних вещей и отклонение других?

Акт выбора всегда является решением в условиях разнообразных возможностей, открытых для выбирающего индивида. Человек делает выбор не между пороком или добродетелью, а только между двумя образами действий, которые мы в зависимости от принятой точки зрения называем порочным или добродетельным. Человек никогда не выбирает просто золото или железо, но всегда определенное количество золота или определенное количество железа. Каждое единичное действие всегда ограничено в своих непосредственных последствиях. Если мы хотим прийти к правильным выводам, то должны рассмотреть эти ограничения.

Человеческая жизнь это непрерывная последовательность единичных действий. Но единичное действие ни в коем случае не изолировано. В цепочке действий существуют связи, формирующие из нее действие более высокого уровня, нацеленное на более отдаленные результаты. Каждое действие имеет два аспекта. С одной стороны, это частичное действие в структуре более растянутого действия, достижение части целей, установленных более далеко идущим действием. Но, с другой стороны, это целое по отношению к действиям, выполняемым его собственными частями.

Насколько  далеко идущие или частичные, направленные на достижение непосредственного результата действия осуществляются человеком, зависит от масштаба  проекта, реализуемого им в данный момент. Праксиологии нет необходимости задаваться вопросами, которые поднимаются в гештальтпсихологии [25].  Дорога к великим  свершениям всегда должна вести через решение частичных задач. Храм отличается от груды камней, сваленных в  кучу. Но единственный способ построить храм это класть один камень на другой. Для архитектора главное проект в целом, для прораба одна стена, а для каменщика каждый кирпич. Для  праксиологии важно,  что решение крупной задачи неизбежно требует прохождения шаг за шагом, часть за частью всего пути от самого фундамента.

6. Индивидуальные и меняющиеся характеристики человеческой деятельности

Содержание человеческой деятельности, т.е. преследуемые цели и средства, избранные и применяемые для достижения этих целей, определяется личными качествами каждого действующего человека. Отдельный человек результат длительной зоологической эволюции, сформировавшей его физиологическую наследственность. Он несет на себе отпечаток своих предков; его биологическая наследственность это экстракт, сухой остаток опыта его праотцов. Рождаясь, человек попадает не в мир вообще, а в определенную среду. Врожденные и унаследованные биологические качества, обработка жизнью формируют из человека то, чем он является в каждый момент своего земного пути. Они его жребий, его судьба. Его воля не свободна в метафизическом понимании этой категории. Она определяется его происхождением и всеми воздействиями, которым подвергался он сам и его предки.

Действиями человека управляют наследственность и среда. Они предоставляют ему и цели, и средства. Он живет не просто как человек in abstracto*; он живет как сын своей семьи, расы, народа, поколения; как гражданин своей страны; как член определенной социальной группы; как работник определенной профессии; как последователь определенных религиозных, метафизических, философских и политических идей; как участник многочисленных междоусобиц и споров. Он не сам создал свои идеи и стандарты ценностей, а позаимствовал их у других людей. Его идеология это то, что ему предписывает окружение. Лишь немногие люди обладают даром придумывать новые и оригинальные идеи и вносить изменения в традиционные убеждения и теории.

Рядовой человек не рассуждает о великих проблемах. В этом он полагается на авторитет других людей; поступает так, как должен поступать любой порядочный человек, подобен овце в отаре. Но тем не менее рядовой человек делает свой выбор. Он принимает традиционные образцы или образцы, принятые другими людьми, потому что убежден: они лучше подходят ему для достижения благоденствия. И человек готов поменять идеологию и, следовательно, образ действий, если убеждается, что это полностью соответствуют его интересам.

Во многом ежедневное поведение человека определяется простыми шаблонами. Он производит действия, не обращая особого внимания на них. Многие вещи он делает потому, что его приучили делать их с детства, другие люди поступают таким же образом и это принято в его среде. Он приобретает привычки, вырабатывает автоматические реакции. Но предается этим привычкам только потому, что ему нравятся получаемые результаты. Но как только он узнает, что следование привычному курсу может воспрепятствовать достижению целей, которые он рассматривает как более желательные, меняет свое отношение. Человек, выросший в местности с чистой водой, приобретает привычку безбоязненно пить, умываться и купаться. Но когда он переедет в место, где вода заражена болезнетворными бактериями, станет уделять намного более пристальное внимание процедурам, о которых раньше не беспокоился. Он станет внимательно следить за тем, чтобы не заразиться из-за бездумного следования заведенному порядку и автоматическим реакциям. Тот факт, что действие при обычном ходе событий производится спонтанно, еще не означает, что это происходит не благодаря сознательному волевому акту и обдуманному выбору. Следование шаблонам, которые могут быть изменены, является деятельностью.

Праксиология занимается не изменяющимся содержанием действия, а его чистой формой и категориальной структурой. Изучение случайных и характерных черт человеческой деятельности является задачей истории.

7. Предмет и особый метод истории

Исследование всех данных опыта, касающегося человеческой деятельности, является предметом истории. Историки собирают и критически анализируют все доступные документы. На основе этих доказательств они подходят к выполнению своей истинной задачи.

Утверждается, что задача истории показать, как события происходили на самом деле, без предубеждения и оценок (wertfrei т.е. нейтрально по отношению к ценностным суждениям). Сообщение историка должно быть правдивым образом прошлого, так называемой мысленной фотографией, дающей полное и беспристрастное описание всех фактов. Оно должно воспроизвести перед нашим мысленным взглядом прошлое во всех его деталях.

Однако реальное воспроизведение прошлого потребовало бы копирования, что не в силах человека. История это не мысленное копирование, а концентрированное представление прошлого средствами понятийного аппарата. Историк не просто позволяет событиям говорить самим за себя. Он организует их в соответствии с идеями, лежащими в основе образования общих понятий, которые он использует, в своем представлении материала. Источник сообщает нам не все случившиеся факты, а только те, которые имеют отношение к делу. Он не открывает документ без предположений, но подходит к нему во всеоружии научного знания своего времени, т.е. учений современной логики, математики, праксиологии и естественной науки.

Безусловно, историк не должен руководствоваться предубеждениями и партийными принципами. И авторы, считающие исторические события арсеналом средств для ведения партийных схваток, являются не историками, а пропагандистами и апологетами. Они стремятся не приобрести знания, а оправдать программу своих партий. Такие ученые сражаются за метафизические, религиозные, национальные, политические и социальные доктрины. Они незаконно используют звание истории для своих работ как уловку с целью обмануть легковерных. Историк прежде всего должен быть ориентирован на познание. Он должен освободиться от партийности. В этом смысле он должен быть нейтральным по отношению к любым ценностным суждениям.

Этому постулату Wertfreiheit* легко соответствовать в области наук, характеризующихся априоризмом (логика, математика, праксиология) и в области экспериментальных наук. По отношению к этим дисциплинам логически несложно провести резкую границу между научным, беспристрастным подходом и подходом, искаженным предубеждением, предвзятыми идеями и страстями. Гораздо сложнее подчиняться требованию ценностной нейтральности в истории. Так как предмет истории конкретное случайное и внешнее содержание человеческой деятельности, это ценностные суждения, спроецированные на реальную действительность. На любом этапе своей работы историк занимается ценностными суждениями. Ценностные суждения людей, о чьих действиях он сообщает, являются основой его исследований.

Утверждается, что сам историк не в состоянии избегать ценностных суждений. Ни один историк даже простодушный хроникер или газетный репортер не  регистрирует всех случившихся фактов. Он должен выделить и отобрать события, по его мнению, заслуживающие регистрации, и умолчать об остальных. Этот отбор заключает в себе субъективную оценку. Он необходимо обусловлен картиной мира историка и поэтому не является беспристрастным, а есть результат предвзятых идей. История никогда не сможет быть не чем иным, кроме искажения фактов; она никогда не сможет быть по-настоящему научной, т.е. нейтральной по отношению к ценностям и направленной исключительно на открытие истины.

Не подлежит сомнению, что свобода отбора фактов, которой располагают историки, может быть использована не по назначению. Выбор историка может направляться и направляется партийными пристрастиями. Однако проблема более запутанна и сложна, чем нас стараются уверить. Ее решение необходимо искать на основе гораздо более тщательного исследования исторических методов.

Занимаясь исторической проблемой, историк использует все знание, накопленное логикой, математикой, естественными науками и особенно праксиологией. Однако инструменты мышления этих дисциплин не удовлетворяют его задачам. Они его необходимые помощники, но сами по себе не могут дать ответ на вопросы, которыми он занимается.

Ход истории определяется действиями индивидов, а их действия обусловливаются ценностными суждениями действующих индивидов, т.е. целями, которые они стремятся достичь, и средствами, которые они применяют для достижения этих целей. Выбор средств является результатом всех технологических знаний действующего индивида. Во многих случаях можно оценить результаты применения средств с точки зрения праксиологии или естественных наук. Но очень многое нельзя объяснить с их помощью.

Исследование этих ценностных суждений и результатов действий, которые не могут быть проанализированы в рамках других отраслей знания, и является особой задачей истории, для чего она использует специальный метод. Подлинная проблема историка интерпретировать события, когда они произошли. Но он не может решить эту задачу, основываясь только на теоремах, предлагаемых другими науками. У каждой его проблемы всегда существует остаток, который не поддается анализу с помощью теорий других наук. Именно эти индивидуальные и уникальные характеристики каждого события изучаются посредством понимания.

Уникальность и индивидуальность, сохраняющиеся в остатке каждого исторического факта после того, как исчерпаны все средства интерпретации, предлагаемые логикой, математикой, праксиологией и естественными науками, суть конечная данность. Но если естественные науки о своих конечных данностях не могут сказать ничего, кроме констатации этого их статуса, история может попытаться сделать свои конечные данности понятными. И хотя их нельзя свести к своим причинам (если такое сведение было бы возможным, они не являлись бы конечной данностью), историк может их понять, потому что сам он также человеческое существо. Бергсон называет это понимание интуицией, а именно: la sympathie par laquelle on se transporte a lint??й??rieur d'un objet pour coincider avec ce quil a dunique et par cons??й??quent dinexprimable[Со-чувствие, благодаря которому внутренний мир одного объекта передается во внутренний мир другого, чтобы совпасть с ним уникальным и, следовательно, невыразимым (Bergson H. La Pens??й??e et le mouvant. 4th ed. Paris, 1934. P. 205).   * Специфическое понимание гуманитарных наук (нем.). Прим. пер.   ** Понимание (нем.). Прим. пер.]. Немецкие эпистемологи называют это действие das spezifische Verstehen der Geisteswissenschaften* или просто Verstehen**. Именно этот метод историки и остальные люди применяют, когда комментируют прошлые или предсказывают будущие человеческие события. Открытие и определение понимания стало одним из важнейших вкладов в современную эпистемологию. Это, разумеется, не проект новой науки, которой еще не существует и которая должна быть основана, и не предложение новой методики для уже существующих наук.

Понимание нельзя путать с одобрением, пусть лишь условным и случайным. Историк, этнограф и физиолог иногда регистрируют события, кажущиеся им отвратительными и отталкивающими; они смотрят на них лишь как на поведение, т.е. устанавливая лежащие в их основе цели, а также технологические и праксиологические методы, применяемые в процессе их совершения. Понять конкретный случай еще не значит простить или извинить его.

Кроме того, нельзя путать понимание с актом эстетического наслаждения явлением. Умение поставить себя на место другого (Einf??ь??hlung*) и понимание суть два совершенно различных отношения. Это две разные вещи: с одной стороны, исторически понять произведение искусства, определить его место, смысл и роль в потоке событий и, с другой стороны, оценить его эмоционально как произведение искусства. Можно смотреть на храм глазами историка. Но можно смотреть на храм и глазами восторженного обожателя, и глазами безучастного и равнодушного туриста. Одни и те же индивиды могут демонстрировать оба типа реакции: и эстетическое оценивание, и научное понимание.

Понимание устанавливает факт, что индивид или группа индивидов включены в определенную деятельность, проистекающую из определенных субъективных оценок и актов выбора и ориентированную на определенные цели, а также то, что они применяют для достижения этих целей определенные средства, предлагаемые соответствующими технологическими, терапевтическими и праксиологическими теориями. Далее, понимание оценивает сущность и силу воздействий, вызываемых деятельностью; оно пытается присвоить каждому действию его значимость, т.е. его влияние на ход событий.

Предмет понимания мысленное представление явлений, которые не могут быть полностью объяснены с помощью логики, математики, праксиологии и естественных наук, в той мере, в какой они не могут быть раскрыты всеми этими науками. Оно не должно противоречить учениям этих и других отраслей знания[Cf. Langlois Ch.V. and Seignobos Ch. Introduction to the Study of History, trans. by G.G. Berry. London, 1925. P. 205208.   * Проникновение (нем.). Прим. пер.]. Реальное телесное существование дьявола подтверждается бесчисленными историческими документами, которые являются вполне надежными во всех других отношениях. Многочисленные трибуналы при должном соблюдении юридических процедур, основываясь на показаниях свидетелей и признаниях обвиняемых, установили факт плотского совокупления дьявола с ведьмами. Несмотря на это, никакая апелляция к пониманию не может служить оправданием утверждения историка о том, что дьявол реально существует и вмешивается в человеческие дела. Это можно назвать не иначе, как галлюцинациями возбужденного человеческого мозга.

Хотя сказанное выше является общепринятым в отношении естественных наук, по отношению к экономической теории некоторые историки занимают другую позицию. Они пытаются противопоставить экономическим теоремам апеллирование к документам, якобы доказывающим вещи, несовместимые с этими теоремами. Они не понимают, что сложные явления не могут доказать или опровергнуть ни одну теорему и поэтому не могут свидетельствовать против какого-либо положения теории. Экономическая история возможна только в том случае, если это экономическая теория, способная пролить свет на экономическое поведение. Если экономическая теория отсутствует, то сообщения, касающиеся экономических фактов, не более чем собрание бессвязных данных, поддающихся любой произвольной интерпретации.

8. Концептуализация и понимание

Задача наук о человеческой деятельности заключается в понимании смысла и значимости человеческой деятельности. Они применяют с этой целью две различные познавательные процедуры: концептуализация (сonception) и понимание-интерпретация (understanding). Концептуализация мыслительный инструмент праксиологии; понимание специфическое средство истории.

Праксиологическое познание понятийно. Праксиология обращается к необходимым сторонам человеческой деятельности. Это познание универсалий и категорий.

Историческое познание обращается к тому, что есть уникального и индивидуального в каждом событии или классе событий. Вначале оно анализирует объект своих исследований с помощью средств, предоставляемых всеми остальными науками. Доведя до конца эту предварительную работу, история встречается со своей специфической проблемой: пролить свет на уникальные и индивидуальные характеристики события с помощью понимания.

Как отмечалось выше, утверждается, что история никогда не сможет стать научной, так как историческое понимание зависит от исторически субъективных оценок. Понимание, говорят нам, всего лишь эвфемизм произвольности. Работы историков всегда односторонни и партийны; они не сообщают факты; они их искажают.

Очевидно, что исторические исследования пишутся с различных точек зрения. Одни работы по Реформации написаны с позиции католической церкви, другие с позиции протестантов. Существует пролетарская история и буржуазная история, историки тори и историки вигов. Каждая нация, партия, языковая группа имеет собственных историков и собственные взгляды относительно истории.

Но нельзя смешивать расхождения различных попыток интерпретации с намеренным искажением фактов пропагандистами и апологетами, представляющихся историками. Те факты, которые могут быть бесспорно установлены на основе доступных первоисточников, должны быть определены на предварительном этапе работы историка. Они не могут быть полем для понимания. Такая задача решается методами неисторических наук. Факты отбираются путем осторожного критического изучения доступных документов. До тех пор, пока теории неисторических наук, на основе которых историк производит критическое исследование первоисточников, достаточно надежны и достоверны, не может быть никакого произвольного разночтения в установлении явления как такового. То, что утверждает историк, соответствует или противоречит факту; доказывается или опровергается имеющимися документами; остается неясным, если первоисточники не обеспечивают нас достаточной информацией. Эксперты могут не соглашаться с ним, но лишь при условии разумной интерпретации имеющихся доказательств. Обсуждение не допускает никаких произвольных утверждений.

Однако нередко историки расходятся в оценке теорий неисторических наук. Тогда, конечно, могут возникнуть разногласия по поводу критического исследования документов и полученных выводов. Возникает неразрешимый конфликт. Но его причина не в произвольном обращении с конкретным историческим явлением. Он возникает вследствие наличия нерешенных проблем в неисторических науках.

Допустим, древний китайский историк сообщает, что грех императора вызвал катастрофическую засуху, но когда император искупил свой грех, снова пролился дождь. Ни один современный историк не принял бы такое свидетельство. Лежащая в его основе метеорологическая теория противоречит неоспоримым основам современной науки о природе. Но подобное единодушие не характерно для многих теологических, биологических и экономических вопросов. Соответственно спорят и историки.

Сторонник расистской доктрины нордического арийства будет игнорировать любой документ об интеллектуальных и духовных достижениях неполноценных рас как неправдоподобный и просто-напросто невероятный. Он будет относиться к такому свидетельству точно так же, как современные историки относятся к вышеупомянутому китайскому свидетельству. Ни по одному из событий истории христианства невозможно согласие между теми, для кого Евангелие это Священное писание, и теми, в чьих глазах это человеческие документы. Католические и протестантские историки расходятся по многим вопросам, потому что основываются на разных теологических идеях. Меркантилист [26] и неомеркантилист неизбежно должны расходиться во взглядах с экономистом. Мнение о денежной  истории  Германии  в период с 1914 по 1923 г. [27] обусловлено денежными теориями автора. Факты Великой Французской революции [28] по-разному представляются теми, кто верит в священные права королей помазанников божьих, и теми, кто придерживается иных взглядов.

Причина споров историков по этим вопросам не в их компетентности, а в способе применения неисторических наук к предмету истории. Их разногласия подобны разногласиям врачей-агностиков, спорящих относительно чудес Бога, с членами медицинской комиссии, собирающей доказательства этих чудес. Только те, кто считает, что факты сами пишут историю на чистом листе человеческого разума, ставят историкам в вину такое различие мнений. Они не понимают, что историки не могут работать без исходных допущений, что разное отношение к этим исходным допущениям, т.е. ко всему содержанию неисторических отраслей знания, должно детерминировать установление исторических фактов. Эти исходные допущения историков определяют и решение о существенности одних фактов и несущественности других. Первые ими упоминаются, вторые опускаются. В поисках причин отсутствия молока у коров современный ветеринар проигнорирует все слухи о том, что их сглазили ведьмы; однако 300 лет назад его взгляды были бы другими. Точно так же историк из бесконечного множества событий, предшествовавших интересующему его факту, отбирает только те, которые могли внести вклад в его появление или отсрочили его, и игнорирует те, которые в соответствии с его пониманием неисторических наук не могли оказать на него влияния.

Следовательно, изменения в неисторических науках должны приводить к переписыванию истории. Каждое поколение должно по-новому трактовать одни и те же исторические проблемы, потому что они являются им в новом свете. Трактовка истории, соответствующая теологической картине мира прошлых веков, отличается от трактовки, соответствующей теоремам современной естественной науки. Исторические работы, основанные на субъективной экономической теории, сильно отличаются от трудов, основанных на меркантилистской доктрине. Поскольку разночтения в работах историков происходят от подобных разногласий, постольку они не являются результатом якобы неясности и сомнительности исторических исследований. Напротив, они выступают результатом недостатка единодушия в епархии тех наук, которые принято называть строгими и точными.

Чтобы избежать возможных недоразумений, необходимо подчеркнуть следующее. Разночтения, вызванные причинами, о которых говорилось выше, нельзя смешивать:

1) с целенаправленным искажением фактов;

2) с попытками оправдать или осудить какую-либо деятельность с точки зрения морали или закона;

3) с привходящим замечанием, выражающим субъективную оценку по ходу строго объективного изложения состояния дел. Трактат по бактериологии не потеряет своей объективности, если автор, придерживаясь точки зрения человека, считает главной целью сохранение человеческой жизни и, применяя эту мерку, относит эффективные средства борьбы с бактериями к хорошим, а бесполезные к плохим. Если бы эту книгу писала бактерия, то оценки были бы противоположными, но содержательно она не отличалась бы от книги бактериолога. Точно так же европейские историки, занимающиеся монгольским вторжением XIII в., могут говорить о благоприятных и неблагоприятных событиях, потому что разделяют позицию европейских защитников западной цивилизации. Но одобрение ценностей одной из сторон не обязательно оказывает негативное влияние на содержательную часть исследования. Оно может быть с позиций современного знания абсолютно объективным. Монгольские историки могут полностью с ним согласиться, за исключением этих случайных замечаний;

4) с представлением деятельности одной из сторон в условиях дипломатического или военного противостояния. Столкновения конфликтующих групп могут рассматриваться с точки зрения идей, мотивов и целей, которые руководят действиями любой из сторон. Для полного понимания того, что случилось, необходимо принимать во внимание все, что было сделано обеими сторонами. Но, для того чтобы понять их поведение, историк может попытаться представить критический момент событий глазами их участников, не ограничиваясь взглядом с вершин нашего сегодняшнего знания. История политики Линкольна в недели и месяцы, предшествовавшие вспышке Гражданской войны [29], не закончена. Но ни одно историческое исследование не является законченным. Независимо от того, кому симпатизирует историк, юнионистам или конфедератам, либо вообще остается нейтральным, он должен объективно изучать политику, проводимую Линкольном весной 1861 г. Такое исследование является необходимым условием при ответе на вопрос о том, почему разразилась Гражданская война.

И наконец, урегулировав эти проблемы, мы можем вернуться к главному вопросу: присутствует ли субъективный момент в историческом понимании, и если да, то в какой мере он оказывает влияние на результаты исторических исследований?

Если задача понимания заключается в установлении факта, что люди руководствовались определенными ценностными суждениями и ориентировались на определенные средства, то здесь не может быть никакой почвы для разногласий между подлинными историками, т.е. людьми, желающими познать события прошлого. Вследствие недостаточной информации, предоставляемой первоисточниками, может сохраняться определенная неясность. Но это не имеет никакого отношения к пониманию. Это относится к предварительной работе историка.

Понимание следующая задача историка. Он должен дать оценку результату, вызванному к жизни действием, обсудить значимость каждого мотива и каждого действия.

Здесь мы сталкиваемся с одним из основных различий между физикой и химией, с одной стороны, и науками о человеческой деятельности с другой. В мире физических и химических событий существуют (или по крайней мере считается, что существуют) постоянные зависимости между величинами, и человек способен открыть эти постоянные с разумной степенью точности с помощью лабораторных экспериментов. Аналогичные постоянные зависимости отсутствуют в сфере человеческой деятельности за пределами физической и химической технологии и терапии. Некоторое время назад экономисты считали, что открыли такую постоянную зависимость между количеством денег и ценами на товары. Утверждалось, что увеличение или уменьшение количества денег в обращении должно приводить к пропорциональным изменениям товарных цен. Современная экономическая наука ясно и неопровержимо показала ошибочность этого утверждения[См. с. 385387.]. Экономисты, желающие заменить количественную экономическую теорию на то, что они называют качественной экономической теорией, весьма заблуждаются. В области экономической науки нет постоянных зависимостей и, следовательно, невозможны никакие измерения. Если статистик выясняет, что в Атлантиде увеличение предложения картофеля на 10% через какое-то время приводит к падению цен на 8%, он не устанавливает ничего, что произошло или могло произойти из-за изменения предложения картофеля в другой стране и в другое время. Он не измерил эластичность спроса на картофель. Он установил уникальный и частный исторический факт. Ни один разумный человек не может сомневаться, что поведение людей по отношению к картофелю и любому другому товару меняется. Разные люди ценят одни и те же вещи по-разному, с другой стороны, при изменении условий оценки одних и тех же людей также меняются[См. с. 330.].

За пределами экономической истории никто не рискнет утверждать, что в человеческой истории преобладают постоянные взаимосвязи. То, что в вооруженных конфликтах европейцев с отсталыми народами других рас один европейский солдат обычно справлялся с несколькими туземцами, является фактом. Но еще никто не оказался достаточно глуп, чтобы измерить величину превосходства европейца.

Невозможность измерения состоит не в недостатке технических методик определения меры. Причина в отсутствии постоянных соотношений. Если бы это было связано лишь с техническими трудностями, по крайней мере приблизительная оценка в некоторых случаях оказалась бы возможной. Но истина заключается в отсутствии постоянных соотношений. Вопреки постоянным заклинаниям невежественных позитивистов экономическая теория не является отсталой наукой из-за того, что не носит количественного характера. Она не является количественной и не производит измерений, так как отсутствуют константы. Статистические цифры, относящиеся к экономическим событиям, это исторические данные. Они говорят нам о том, что произошло в неповторимом историческом случае. Физические события могут быть объяснены на основе нашего знания постоянных взаимосвязей, установленных экспериментально. Исторические события не поддаются подобному истолкованию.

Историк может перечислить все факторы, приводящие к известному результату, и все факторы, действующие против него и способные отсрочить или смягчить конечный результат. Но он не сможет установить количественные отношения между различными причинами и производимыми следствиями, иначе как путем понимания. Он сможет определить роль фактора n в достижении результата P только путем понимания. Понимание в мире истории является так называемым эквивалентом количественного анализа и измерения.

Технология может подсказать нам, какой толщины должна быть стальная пластина, чтобы ее не пробила пуля, выпущенная с 300 ярдов из винчестера. Она, таким образом, может дать ответ, почему человек, спрятавшийся за стальную пластину известной толщины, был ранен выстрелом или остался невредим. История затрудняется с такой же точностью ответить на вопрос, почему цена молока выросла на 10%, или почему президент Рузвельт победил на выборах губернатора Дьюи, или почему Франция с 1870 по 1940 г. жила по республиканской конституции. Подобные проблемы не допускают ничего иного, кроме понимания.

Для каждого исторического фактора понимание пытается определить его значимость. В рамках понимания нет места произвольности и своенравности. Свобода историка ограничена его стремлением дать удовлетворительное объяснение реальности. Его путеводной звездой должен быть поиск истины. Но в понимание неизбежно проникает элемент субъективности. Понимание историка отмечено печатью его личности. Оно отражает взгляды своего автора.

Априорные науки логика, математика и праксиология нацелены на знание, безусловно действительное для всех существ, наделенных логической структурой человеческого разума. Естественные науки нацелены на познания, имеющие силу для всех существ, которые обладают не только даром человеческого разума, но и человеческими ощущениями. Единообразие человеческой логики и ощущений наделяет эти отрасли знания всеобщностью. По крайней мере этим принципом руководствуются в своих исследованиях физики. Только в последние годы они стали обнаруживать пределы своих возможностей и, отбросив излишние претензии своих предшественников, открыли принцип неопределенности. Сегодня они осознали наличие ненаблюдаемого, чья ненаблюдаемость является делом эпистемологического принципа[См.: Eddington A. The Philosophy of Physical Science. New York, 1939. P. 2848.].

Историческое понимание никогда не получит результаты, которые будут приняты всеми людьми. Два историка, одинаково относящиеся к теориям  неисторических  наук и к установленности фактов, установленных без обращения к пониманию значимости, могут расходиться в своем понимании значимости этих фактов.  Они могут  быть  полностью согласны  с  тем, что факторы  a, b и c,  действуя совместно, приводят к следствию P, и тем не менее сильно расходиться в оценке соответствующего вклада a, b и c в конечный результат. Насколько понимание направлено на установление значимости каждого фактора, настолько оно подвержено  влиянию субъективных оценок. Разумеется, это не ценностные суждения, они не выражают предпочтения историка. Это суждения значимости[Поскольку это не работа по общей эпистемологии, а необходимые основания трактата по экономической теории, нет необходимости подчеркивать сходство между пониманием исторической значимости и задачами, которые решает диагностирующий врач. Эпистемология биологии находится вне предмета наших исследований.].

Историки могут спорить по многим поводам. Они могут придерживаться различных взглядов в отношении к теориям неисторических наук; они могут строить свои рассуждения на основе более или менее полного знакомства с документами; они могут по-разному понимать мотивы и цели действующих людей и средства, применяемые ими. Все эти противоречия поддаются урегулированию с помощью объективной аргументации; относительно них общее согласие достижимо. Но невозможно найти решение, которое устроит любого здравомыслящего человека, если объектом разногласий историков являются оценки значимости.

Интеллектуальные средства науки по природе своей ничем не отличаются от средств, применяемых рядовым человеком в обыденной жизни. Ученый использует тот же инструментарий, что и обыватель; просто он пользуется им более квалифицированно и осторожно. Понимание не является привилегией историков. Это дело каждого. При наблюдении за состояниями своего окружения каждый из нас является историком. Каждый из нас пользуется пониманием, сталкиваясь с неопределенностью событий, к которым ему приходится приспосабливать свою деятельность. Специфические рассуждения спекулянта суть понимание значимости различных факторов, определяющих будущие события. И разрешите подчеркнуть это в самом начале нашего исследования деятельность всегда необходимо нацелена на будущие, поэтому неопределенные состояния это всегда спекуляция. Действующий человек смотрит в будущее глазами историка.

История природы и человеческая история

Космогония, геология, история биологических изменений являются историческими  дисциплинами,  когда  они изучают уникальные события в прошлом. Однако они оперируют исключительно познавательными средствами естественных  наук и не испытывают нужды в понимании. Лишь изредка они пользуются весьма приближенными численными оценками. Но эти оценки не являются оценками значимости. Это менее совершенный метод получения количественных соотношений, чем точное измерение. Их нельзя смешивать с состоянием дел в сфере человеческой деятельности, которая характеризуется отсутствием постоянных соотношений.

Когда мы говорим об истории, то подразумеваем только человеческую историю, специфическим мыслительным орудием которой является понимание.

Утверждение о том, что наука о природе обязана всеми своими достижениями экспериментальному методу, иногда подвергается резкой критике со ссылками на астрономию. В настоящее время астрономия представляет собой исключительно применение физических законов, экспериментально открытых на земле, к небесным телам. В далеком прошлом астрономия основывалась на предположении, что небесные тела не изменят своего курса. Коперник и Кеплер просто попытались предположить, по какой траектории Земля вращается вокруг Солнца. Поскольку круг считался самой совершенной кривой, Коперник и выбрал его для своей теории. Позднее Кеплер также на основе предположений заменил круг на эллипс. И только после открытий Ньютона астрономия стала естественной наукой в строгом смысле слова.

9. Об идеальном типе

История занимается уникальными и неповторимыми событиями, необратимым потоком человеческих дел. Историческое событие нельзя описать, не ссылаясь на вовлеченные в него личности, на место и дату его совершения. Если о случившемся можно рассказать без подобных ссылок, то это не историческое событие, а факт естественных наук. Сообщение о том, что профессор Х 20 февраля 1945 г. провел определенный эксперимент в своей лаборатории, является отчетом об историческом событии. Физик считает себя вправе абстрагироваться от личности экспериментатора, времени и места эксперимента. Он рассказывает только про те обстоятельства, которые, по его мнению, относятся к получению достигнутого результата и при повторении воспроизведут тот же самый результат. Он трансформирует историческое событие в факт эмпирических естественных наук. Он пренебрегает активным вмешательством экспериментатора и пытается представить его безразличным наблюдателем и рассказчиком о неподдельной  реальности. Эпистемологические проблемы этой философии не дело праксиологии.

Являясь уникальными и неповторимыми, исторические события имеют одну общую черту: они деятельность человека. История понимает их как человеческое поведение; она постигает их смысл посредством праксиологического познания и понимает их значение, рассматривая их индивидуальные и уникальные черты. Для истории важно только значение для человека: значение, которое люди придают состоянию дел, которое они желают изменить; значение, которое они придают своей деятельности; значение, которое они придают результатам своего поведения.

Аспектом, с точки зрения которого история упорядочивает и сортирует бесконечное разнообразие событий, является их значение. Единственный принцип, который она применяет для систематизации своих объектов людей, идей, институтов, социальных общностей и артефактов, равнозначность. В соответствии со степенью равнозначности она группирует элементы в идеальные типы.

Идеальные типы это специфические понятия, применяемые в историческом исследовании и в представлении его результатов. Это концепции понимания. Как таковые они в корне отличаются от праксиологических категорий и понятий и от понятий естественных наук. Идеальный тип не является родовым понятием, поскольку его описание не указывает на признак, присутствие которого ясно и недвусмысленно определяет принадлежность к данному классу. Идеальный тип нельзя определить; он должен задаваться перечислением тех признаков, наличие которых, вообще говоря, определяет, встретился ли нам в данном конкретном случае образец, принадлежащий к рассматриваемому идеальному типу. Особенностью идеального типа является то, что не все его признаки должны иметься в наличии в каждом конкретном примере. Вопрос о том, препятствует ли отсутствие некоторых характеристик включению конкретного образца в данный идеальный тип, зависит от понимания оценки значимости. Сам идеальный тип есть результат понимания мотивов, идей, целей действующих индивидов и применяемых ими средств.

Идеальный тип не имеет ничего общего со статистическими усредненными и средними величинами. Многие из его признаков не поддаются численному определению и по одной этой причине не могут участвовать в вычислении средних. Но основную причину следует искать в чем-то другом. Статистические средние обозначают поведение класса или типа, уже заданного определением или описанием, отсылающим к другим признакам, относительно признака, на который нет ссылки в определении или описании. Принадлежность к классу или типу должна быть известной до того момента, когда статистики могут начать исследование особых признаков и использовать результаты своих исследований для установления среднего значения. Мы можем установить средний возраст сенаторов Соединенных Штатов или подсчитать средние показатели поведения возрастной группы населения относительно какой-либо проблемы. Но логически невозможно сделать, чтобы принадлежность к классу или типу зависела от средней.

Без идеального типа нельзя решить ни одной исторической проблемы. Даже когда историк изучает отдельную личность или единичное событие, он не может обойтись без ссылок на идеальный тип. Если он говорит о Наполеоне, то должен ссылаться на такие идеальные типы, как командующий, диктатор, революционный лидер; а если он занимается Великой Французской революцией, то должен ссылаться на такие идеальные типы, как революция, крушение установленного режима, анархия. Может получиться так, что ссылка на идеальный тип будет состоять только в отрицании его применимости в данном случае. Но все исторические события описываются и комментируются посредством идеальных типов. Обыватель, рассматривая события прошлого или будущего, должен использовать идеальные типы, невольно он так и делает.

Оценить целесообразность использования определенного идеального типа и узнать, дает ли он адекватное понятие явления, можно лишь с помощью понимания. Не идеальный тип определяет способ понимания; наоборот, способ понимания требует конструирования соответствующих идеальных типов.

При конструировании идеальных типов используются идеи и понятия, выработанные неисторическими отраслями знания. Разумеется, любое историческое знание обусловлено данными, полученными другими науками, зависит от них и не должно противоречить им. Но историческая наука имеет свой предмет и свой метод, отличающиеся от других наук, в свою очередь последние бесполезны для  исторического понимания. Таким образом, идеальные типы не следует смешивать с понятиями неисторических наук. То же самое относится и к праксиологическим категориям и понятиям. Безусловно, они предоставляют необходимые средства для изучения истории, однако не имеют отношения к пониманию уникальных и единичных событий, которые составляют предмет истории. Поэтому идеальный тип никак не может быть простым заимствованием понятий праксиологии.

Часто бывает так, что термин, используемый в праксиологии для обозначения праксиологического понятия, служит для определения идеального типа. В этом случае историк использует одно слово для выражения двух разных вещей. Иногда у него термин имеет праксиологическую коннотацию, но чаще обозначает идеальный тип. В последнем случае историк вкладывает в него смысл, отличающийся от праксиологического значения; перенося его в другую область исследований, он его изменяет. Экономическое понятие предприниматель относится к уровню, отличному от идеального типа предприниматель, используемого в экономической истории и дескриптивной экономической теории. (На третьем уровне находится юридический термин предприниматель.) Экономический термин предприниматель является строгим понятием, которое в рамках теории рыночной экономики обозначает четко интегрированную функцию[См. с. 238241.   * Финансовая верхушка (олигархия) (фр.). Прим. пер.]. Исторический идеальный тип предприниматель не включает тех же представителей. Используя его, никто не вспоминает о чистильщиках обуви, таксистах, имеющих в собственности автомобиль, мелких коммерсантах и фермерах. То, что установлено экономической наукой в отношении предпринимателей, строго действительно для всех представителей класса безотносительно к временным и географическим условиям, отраслевой принадлежности. То, что устанавливает история для своих идеальных типов, может различаться в зависимости от конкретных обстоятельств, разных эпох, стран, отраслей и многих других условий. Общему идеальному типу предпринимателя мало прока от истории. Последняя больше интересуется такими типами, как американский предприниматель эпохи Джефферсона, тяжелая промышленность Германии во времена Вильгельма II, текстильное производство Новой Англии в десятилетия, предшествовавшие первой мировой войне, протестантская haute finance* Парижа, предприниматели, сделавшие себя, и т.д.

Рекомендуется ли применять определенный идеальный тип или нет, полностью зависит от способа понимания. В наши дни широкое распространение получили два идеальных типа: левые партии (прогрессисты) и правые партии (фашисты). Первые включают западные демократии, некоторые латиноамериканские диктатуры и русский большевизм; вторые итальянский фашизм и германский нацизм. Эта типизация результат определенного способа понимания. Другой способ будет противопоставлять демократию и диктатуру. Тогда русский большевизм, итальянский фашизм и германский нацизм будут принадлежать к идеальному  типу диктаторских государств, а западные системы к идеальному типу демократических государств.

Основная ошибка исторической школы Wirtschaftlische Staatswissenschaften* в Германии и институционализма в Америке заключается в интерпретации экономической науки как описания поведения идеального типа homo oeconomicus**. Согласно этой теории традиционная, или ортодоксальная, экономическая наука изучает не реальное поведение человека, а абстрактные и гипотетические образы. Она описывает существо, движимое исключительно экономическими мотивами, т.е. одним стремлением получить наибольшую вещественную или денежную выгоду. Такое существо, говорят критики, не имеет аналога в реальной действительности; это фантом ложной кабинетной философии. Ни один человек не подвержен исключительно страсти стать как можно более богатым, а некоторые вообще находятся вне влияния этого усредненного стремления. Изучая жизнь и историю, бессмысленно обращаться за помощью к этому призрачному гомункулусу.

Если бы вышеизложенное и в самом деле соответствовало смыслу классической экономической теории, то homo oeconomicus определенно не мог бы служить идеальным типом. Идеальный тип не является воплощением какой-то одной стороны или аспекта разнообразных человеческих целей и желаний. Это всегда образ сложного явления, будь то люди, институты или идеологии.

Классические экономисты пытались объяснить механизм ценообразования. Они отдавали себе отчет, что цены не являются результатом деятельности особой группы людей, а представляют собой продукт взаимодействия всех членов рыночного общества. В этом заключается смысл их утверждения о том, что спрос и предложение определяют установление цен. Однако попытки классических экономистов разработать удовлетворительную теорию ценности оказались неудачными. Им не удалось разрешить очевидный парадокс ценности. Они были озадачены мнимым парадоксом, заключающимся якобы в том, что золото ценится выше железа, хотя последнее более полезно, чем первое. Они не смогли построить общую теорию ценности и, выясняя происхождение явлений рыночного обмена и производства, не дошли до его первопричины поведения потребителей. Этот недостаток заставил их отказаться от своего грандиозного плана разработки общей теории человеческой деятельности. Они были вынуждены удовлетвориться теорией, объясняющей лишь действия бизнесмена, не обращаясь к выбору каждого человека в качестве исходного определяющего фактора. Они изучали только поведение бизнесмена, стремящегося купить на самом дешевом рынке и продать на самом дорогом. Потребитель оказался вне сферы их теоретизирования. В дальнейшем эпигоны классической экономической теории объясняли и оправдывали этот недостаток как намеренную и методологически необходимую процедуру. В соответствии с их утверждениями это было обдуманное намерение ограничиться только одним аспектом человеческих усилий, а именно экономическим аспектом. Они сознательно использовали вымышленный образ человека, движимого исключительно экономическими мотивами, и игнорировали все остальные, хотя они полностью осознавали, что человек движим и многими другими, неэкономическими мотивами. Изучение этих других мотивов, считают некоторые из таких толкователей, не входит в задачу экономической науки, а относится к другим отраслям знания. Другая группа признавала, что исследование этих внеэкономических мотивов и оказываемого ими влияния на установление цен также является задачей экономической теории, но, по их мнению, остается на долю следующих поколений. Ниже будет показано, что деление мотивов на экономические и внеэкономические несостоятельно[См. с. 219221 и 226230.]. Здесь же важно только осознать, что доктрина экономической стороны человеческой деятельности чрезвычайно искажает учения классических экономистов. Они никогда не делали того, что им приписывает эта теория. Они стремились постичь механизм установления реальных, а не фиктивных цен, которые установились бы, если бы люди действовали под влиянием гипотетических обстоятельств, отличающихся от реальных. Цены, которые они пытались объяснить и объясняли (хотя и без обнаружения их причины в выборе потребителей), это реальные рыночные цены. Спрос и предложение, о которых они говорят, это реальные факторы, определяемые всеми мотивами, побуждающими людей покупать и продавать. Но недостатком их теории осталось то, что они не объяснили спрос выбором потребителей; им не хватало удовлетворительной теории спроса. Но они не утверждали,  что спрос  (как они трактовали это понятие в своих трудах) определяется исключительно экономическими мотивами, отличными от внеэкономических мотивов. Классические экономисты ограничили свое теоретизирование поведением бизнесмена, не изучали мотивы конечного потребителя. Тем не менее их теории имели в виду объяснение реальных цен независимо от мотивов и идей, которыми руководствуются потребители.

Современная субъективная экономическая теория начинает с решения очевидного парадокса ценности. Она не ограничивает свои теории поведением одних бизнесменов, не изучает вымышленного homo oeconomicus. Она исследует непоколебимые категории деятельности любого человека. Ее теоремы, касающиеся цен на товары, заработной платы и процентных ставок, относятся ко всем явлениям безотносительно к мотивам, побуждающим людей покупать, продавать или воздерживаться от купли-продажи. Пора полностью отказаться от любых ссылок на подобные безуспешные попытки оправдать недостатки ранних экономистов обращением к фантому homo oeconomicus.

10. Метод экономической науки

Предмет праксиологии суть экспликация категории человеческой деятельности. Все, что нужно для вывода всех теорем праксиологии, знание сущности человеческой деятельности. Это наше собственное знание, поскольку мы люди; ни одно существо человеческого происхождения, если патологические состояния не низвели его до простого растительного существования, не лишено его. Для понимания этих теорем не нужно никакого особого опыта, и никакой опыт, каким бы богатым он ни был, не способен раскрыть их существу, которому априори неизвестно, что такое человеческая деятельность. Единственный способ познания этих теорем это логический анализ присущего нам знания категории деятельности. Мы должны вспомнить себя и поразмышлять о структуре человеческой деятельности. Подобно логике и математике праксиологическое знание находится внутри нас; оно не приходит извне.

В категории человеческой деятельности заключены все понятия и теоремы праксиологии. Первая задача состоит в том, чтобы извлечь и дедуцировать их, истолковать их смысл и определить всеобщие условия деятельности как таковой. Показав, какие условия необходимы для любой деятельности, необходимо пойти дальше и определить разумеется, в категориальном и формальном смысле менее общие условия отдельных типов деятельности. Вторую задачу можно было бы решить путем описания всех мыслимых состояний и дедуцирования из них всех логически допустимых следствий. Такая всеобъемлющая система даст теорию, относящуюся не только к человеческой деятельности, как она существует в условиях и обстоятельствах реального мира, в котором живет и действует человек. Она также будет обсуждать гипотетическую деятельность, которая имела бы место в неосуществимых условиях идеальных миров.

Но целью науки является познание реальности. Наука не умственная гимнастика или логическое развлечение. Поэтому праксиология ограничивает свои исследования изучением деятельности при таких условиях и предположениях, которые даны в реальности. Она изучает деятельность в неосуществленных и неосуществимых условиях только с двух точек зрения. Во-первых, она занимается состояниями, которые, хотя и не реальны в настоящем или прошлом мире, могут стать реальными когда-нибудь в будущем. И во-вторых, она изучает нереальные и неосуществимые обстоятельства, если такое исследование необходимо для удовлетворительного понимания того, что происходит в обстоятельствах, существующих в реальности.

Однако эта ссылка на опыт не умаляет априорного характера праксиологии и экономической теории. Опыт просто направляет наше любопытство на определенные проблемы и отвлекает от других проблем. Он подсказывает, что нам следует выяснить, но не говорит, как мы должны действовать в поисках знания. Более того, вовсе не опыт, а именно одно лишь мышление указывает нам на то, что необходимо исследовать нереализуемые гипотетические обстоятельства, для того чтобы понять, что происходит в реальном мире.

Отрицательная полезность труда не носит категориального и априорного характера. Мы можем непротиворечиво представить мир, в котором труд не становится причиной беспокойства, и мы можем обрисовать положение дел в таком мире[См. с. 124126.]. Но реальный мир обусловлен отрицательной полезностью труда. Для понимания того, что происходит в реальном мире, подходят только теоремы, основывающиеся на допущении, что труд является источником беспокойства.

Опыт учит нас, что отрицательная полезность труда существует. Но он не учит нас непосредственно. Не существует явления, представляющего собой отрицательную полезность труда. Есть только данные опыта, свидетельствующие на основе априорного знания о том, что люди считают отдых, т.е. отсутствие труда, более желаемым состоянием, чем затраты труда. Мы видим, что люди отказываются от преимуществ, которые они могли бы приобрести, работая больше, т.е. они готовы приносить жертвы ради отдыха. Из этого факта мы делаем вывод о том, что досуг оценивается как благо, а труд рассматривается как бремя. Но с позиций прежнего понимания праксиологии мы никогда не смогли бы прийти к такому заключению.

Теория косвенного обмена и все последующие теории, основывающиеся на ней, теории фидуциарного кредита применимы только для интерпретации событий в пределах мира, в котором осуществляется косвенный обмен. В мире чистой бартерной торговли она была бы простой игрой ума. Вряд ли экономисты из подобного мира, если в нем вообще возможно возникновение экономической науки, задумывались бы над проблемами косвенного обмена, денег и всего остального. Однако в нашем мире подобные исследования составляют существенную часть экономической теории.

Тот факт, что праксиология в своих попытках понять реальную действительность сосредоточивается на проблемах, являющихся полезными для этой цели, не отменяет априорный характер рассуждений. Но он характеризует способ, которым экономическая наука до сего времени единственный разработанный раздел праксиологии представляет результаты своих исследований.

Экономическая теория не следует методу логики и математики. Она не представляет собой законченную систему чисто априорных логических силлогизмов, свободных от любой ссылки на реальную действительность. Формулируя предположения в ходе своих рассуждений, она убеждается, что исследование данного допущения может способствовать пониманию реальной действительности. В своих трактатах и монографиях экономическая наука не проводит строгой границы между чистой наукой и применением своих теорем к решению конкретных исторических и практических проблем. Результаты своей работы она представляет в такой форме, где априорная теория и объяснения исторических явлений тесно переплетены.

Очевидно, что эта методика навязана экономической науке самой природой и сущностью ее предмета. Ее целесообразность доказана. Однако нельзя упускать из виду, что обращение с таким необычным и логически несколько странным методом требует осторожности и искусности и что некритический и поверхностный ум может постоянно сбиваться с пути, беспорядочно применяя эти два различных познавательных метода.

Таких вещей,  как исторический  метод в экономической науке и институциональная экономическая теория, не существуют. Есть экономическая теория и экономическая история. И их ни в коем случае нельзя смешивать. Все теоремы экономической теории необходимо действительны во всех случаях, когда даны все сделанные допущения. Разумеется, они не имеют практического значения в тех ситуациях, когда эти условия отсутствуют. Теоремы, относящиеся к косвенному обмену, неприменимы в условиях, где косвенный обмен отсутствует. Но это не лишает их обоснованности[Cм.: Knight F.H. The Ethics of Competition and Other Essays. New York, 1935. P. 139.].

Этот вопрос запутывается попытками правительства и могущественных лоббистских группировок унизить экономическую науку и опорочить экономистов. Деспоты и демократическое большинство опьянены властью. Они с неохотой вынуждены признать, что подчиняются законам природы. Но они отвергают само понятие экономического закона. Разве не они сами являются верховными законодателями? Разве у них недостаточно сил, чтобы сокрушить любого оппонента? Ни один военный диктатор не склонен признавать никаких ограничений, кроме накладываемых превосходящей военной силой. Подобострастные писаки всегда готовы поощрять это самодовольство разработкой соответствующих доктрин. Они называют свои подтасованные допущения исторической экономической теорией. В сущности экономическая история представляет собой летопись провалившихся вследствие самонадеянного игнорирования законов экономической науки методов государственного регулирования.

Невозможно понять историю экономической мысли, если не обращать  внимания на то, что экономическая наука как таковая это вызов самомнению властей предержащих. Экономист никогда не может быть любимцем деспотов и демагогов. Для них он всегда смутьян, и чем больше они внутренне убеждены в его правоте, тем сильнее ненавидят его.

Вопреки всей этой бешеной агитации необходимо установить, что исходная точка всей праксиологической и экономической аргументации, категория человеческой деятельности, защищена от любой критики и возражений. Никакое обращение к каким бы то ни было историческим и эмпирическим соображениям не способно обнаружить ошибку в утверждении, что люди целенаправленно стремятся к конкретным, выбранным ими целям. Никакие разговоры об иррациональности, непостижимой глубине человеческой души, спонтанности жизненных явлений, автоматизме, рефлексах и тропизме* не могут лишить обоснованности утверждение, что человек использует свой разум для осуществления своих желаний и стремлений. На основе непоколебимого фундамента категории человеческой деятельности праксиология и экономическая наука шаг за шагом продвигаются вперед путем дискурсивного рассуждения. Точно определяя допущения и условия, они строят систему понятий и посредством логически неопровержимых умозаключений выводят все следствия. По отношению к результатам, полученным таким способом, возможны только две позиции: или можно найти логическую ошибку в дедуктивной цепочке, приведшей к этим результатам, или нужно признавать их правильность и обоснованность.

Бессмысленно сетовать на то, что жизнь и реальность нелогичны. Жизнь и реальность ни логичны, ни алогичны; они просто даны. Но логика является единственным средством, имеющимся в распоряжении человека, для понимания и того, и другого. Бессмысленно сетовать на то, что жизнь и история загадочны и невыразимы и что человеку никогда не удастся познать их внутреннюю сущность. Критики противоречат сами себе, говоря о невыразимости и одновременно развивая теории безусловно, ложные о непостижимом. Многое недоступно человеческому разуму. Но насколько человек вообще способен приобретать знание, пусть и ограниченное, он может использовать только один подход открытый его разуму.

Не менее призрачны и попытки противопоставить понимание теоремам экономической теории. Сфера исторического понимания исключительно в разъяснении тех проблем, которые не могут быть полностью объяснены неисторическими науками. Понимание никогда не должно противоречить теориям, разработанным неисторическими науками. Понимание никогда не способно сделать ничего, кроме установления того, что люди движимы определенными идеями, стремятся к определенным целям и применяют определенные средства для достижения этих целей, с одной стороны, и определить значимость различных исторических факторов в той мере, в какой это не удалось неисторическим наукам, с другой стороны. Понимание не дает права современному историку утверждать, что заклинания когда-либо были подходящим средством лечения больных коров. Не позволяет оно ему и считать, что экономические законы не действовали в Древнем Риме или в империи инков.

Человеку свойственно ошибаться. Он ищет истину, т.е. наиболее адекватное понимание реальности, насколько позволяет структура его мозга и разума. Человек никогда не сможет стать всеведущим. Он никогда не может быть абсолютно уверенным, что его исследования не пошли по ложному пути, и то, что он считал истиной, не является ошибкой. Все, что человек в силах сделать, это вновь и вновь подвергать критическому пересмотру все свои теории. Для экономистов это означает находить причину всех теорем в их неоспоримом и определенном конечном базисе человеческой деятельности и проверять с максимально возможной тщательностью все предпосылки и следствия, ведущие от этого базиса к исследуемой теореме. Конечно, такая методика не гарантия от ошибок. Но это, вне всякого сомнения, самый эффективный способ избежать ошибки.

Праксиология (а следовательно, и экономическая наука) представляет собой дедуктивную систему. Она черпает свою силу из исходной точки своих дедукций, из категории деятельности. Ни одна экономическая теорема не может считаться обоснованной, если она очевидным образом не связана с этим основанием неопровержимой цепочкой рассуждений. Утверждение, провозглашаемое вне этой связи, является произвольным и висящим в воздухе. Невозможно заниматься какой-то частью экономической науки, не обрамляя ее всей системой деятельности.

Эмпирические науки начинают с единичных событий и идут от уникального и отдельного к более общему. Их исследования имеют тенденцию к специализации. Они могут изучать часть, не обращая внимания на целое. Экономист никогда не должен быть узким специалистом. Изучая любую проблему, он всегда должен равняться на систему в целом.

Историки часто грешат в этом отношении. Они с готовностью изобретают теоремы ad hoc. Иногда историки не осознают, что при изучении сложного явления недопустимо абстрагироваться ни от одной причинной связи. Их претензии на исследование реальной действительности без всяких ссылок на то, что они третируют как предвзятые идеи, тщетны. По сути дела, они невольно применяют популярные теории, давно развенчанные как ложные и противоречивые.

11. Ограниченность праксиологических понятий

Праксиологические категории и концепции созданы для понимания человеческой деятельности. Если их пытаются применять для изучения чего-либо, отличающегося от жизни человека, они становятся внутренне противоречивыми и бессмысленными. Наивный антропоморфизм не приемлется философским мышлением. Однако попытки философов определить посредством праксиологических понятий свойства абсолютного существа являются не менее сомнительными. Схоласты и теологи, подобно теистам и деистам века разума [30], представляли себе абсолютное и совершенное существо неизменным, всемогущим и всеведущим и тем не менее планирующим и действующим, стремящимся к целям и применяющим средства для достижения этих целей. Но деятельность можно вменить только неудовлетворенному существу, а повторяющуюся деятельность только существу, не способному устранить свое беспокойство раз и навсегда одним махом. Действующее существо является неудовлетворенным и потому не является всемогущим. Если оно было бы удовлетворенным, то не действовало бы, а если оно было бы всемогущим, то давно устранило бы свою неудовлетворенность. Всемогущее существо никто не заставит выбирать между различными состояниями беспокойства; ему нет нужды соглашаться на меньшее зло. Всемогущество подразумевало бы способность достижения всего и наслаждение полной удовлетворенностью без всяких ограничений. Но это несовместимо с самим понятием деятельности. Для всемогущего существа категории средств и целей не существуют. Оно выше любого человеческого понимания, понятий и интерпретаций. Для всемогущего существа любые средства оказывают неограниченные услуги, оно может применить любые средства для достижения любых целей, может добиться любых целей, не применяя никакие средства. Человеческий разум не способен всесторонне осмыслить понятие всемогущества вплоть до конечных логических следствий. Эти парадоксы неразрешимы. Способно ли оно достигнуть чего-то, что затем становится недоступным его вмешательству? Если это в его власти, то появляются границы его возможностей и он более не всемогущ; если это не в его власти, то он не всемогущ только в силу одного этого.

Совместимы ли всемогущество и всеведение? Всеведение предполагает: все, что случится в будущем, уже неизменно предопределено. Если существует всеведение, то невозможно себе представить всемогущества. Бессилие что-либо изменить в предопределенном потоке событий ограничит мощь любой силы.

Деятельность есть проявление ограниченного могущества и власти. Она суть проявление человека, сдерживаемого ограниченной силой своего разума, физиологической природы своего тела, превратностями среды и редкостью внешних ресурсов, от которых зависит его благосостояние. Бессмысленно ссылаться на несовершенства и слабости человеческой жизни, если стремишься описать нечто абсолютно совершенное. Сама идея абсолютного совершенства во всех отношениях внутренне противоречива. Состояние абсолютного совершенства должно пониматься как завершенное, окончательное и не подверженное изменениям. Изменение может лишь навредить совершенству и перевести в менее совершенное состояние. Но отсутствие перемен, т.е. совершенная неизменность, жесткость и неподвижность, равносильно отсутствию жизни. Жизнь и совершенство несовместимы, но то же верно для смерти и совершенства.

Живое несовершенно, поскольку подвержено изменению; мертвое несовершенно, поскольку не живет.

Язык живого и деятельного человека может образовывать сравнительные и превосходные степени сравнения. Но абсолютность это не степень, а ограничивающее понятие. Абсолют неопределим, немыслим и невыразим. Это химерическое понятие. Не существует совершенного счастья, совершенных людей, вечного блаженства. Любая попытка описания страны изобилия, жизни ангелов кончается парадоксами. Там, где есть условия, есть и ограничения, но не совершенство; есть попытки преодоления препятствий, разочарование и неудовлетворенность. Когда от поиска абсолюта отказались философы, этим занялись утописты. Они мечтают о совершенном государстве, при этом не понимая, что государство, общественный инструмент сдерживания и принуждения, как институт предназначено для того, чтобы справиться с несовершенством человека, и что его важнейшая функция заключается в наложении наказания на меньшинство с целью защитить большинство от вредных последствий определенного поведения. У совершенных людей не возникало бы никакой нужды в сдерживании и принуждении. Но утописты не обращают внимания на природу человека и неизменяемые условия человеческой жизни. Годвин полагал, что человек может обрести бессмертие после отмены частной собственности[Godwin W. An Enquiry Concerning Political Justice and its Influence on General Virtue and Happiness. Dublin, 1793. II. 393403.]. Шарль Фурье говорил об океане, наполненном лимонадом, а не соленой водой[Фурье Ш. Теория четырех движений и всеобщих судеб. Проект и анонс открытия//Фурье Ш. Избр. соч. Т. 1. М.: Соцэкгиз, Тип. Печатный двор в Лгр., 1938. С. 74.]. Экономическая система Маркса жизнерадостно игнорировала факт редкости материальных факторов производства. Троцкий обнаружил, что в пролетарском раю средний человеческий тип поднимется до уровня Аристотеля, Гете, Маркса. И над этим кряжем будут подниматься новые вершины[Троцкий Л.Д. Литература и революция. М.: Политиздат, 1991. С. 197.].

Наиболее популярные химеры сегодняшнего дня стабилизация и защищенность. Мы исследуем эти модные словечки ниже.


III. ЭКОНОМИЧЕСКАЯ НАУКА И БУНТ ПРОТИВ РАЗУМА

1. Бунт против разума

Многие философы были склонны переоценивать силу человеческого разума. Они считали, что человек путем логических рассуждений способен вскрыть конечные причины космических событий, определить цель сотворения Вселенной и направление ее эволюции. Они распространялись на темы Абсолюта, как будто это были их карманные часы. Не уклонялись они и от провозглашения вечных абсолютных ценностей и установления нравственных норм, обязательных для всех людей.

Кроме того, существовал длинный список авторов утопий. Они разрабатывали проекты земного рая, где должен был править один чистый разум. Эти авторы не понимали: все то, что они называли абсолютным разумом и очевидной истиной, было их собственной фантазией. Они беспечно присвоили себе непогрешимость и часто поддерживали нетерпимость и жестокое притеснение всех инакомыслящих и еретиков. Авторы стремились к диктатуре собственной или людей, которые в точности проводили бы их планы в жизнь. По их мнению, другого способа спасения страдающего человечества не было.

Гегель был утопистом. Это был глубокий мыслитель и его работы являются кладезем стимулирующих идей. Но он ошибочно считал, что Дух (Абсолют) открывает себя посредством его слов. Во Вселенной не было ничего, скрытого от Гегеля. К сожалению, его язык был таким двусмысленным, что может интерпретироваться различным образом. Правые гегельянцы вычитали у него одобрение и поддержку прусской системы деспотичного государственного управления. Левые гегельянцы обнаружили атеизм, непримиримый революционный радикализм и анархические доктрины.

Огюст Конт также был утопистом. Он точно знал, что человечество ждет в будущем. И, разумеется, верховным законодателем полагал себя. Например, он считал некоторые астрономические исследования бесполезными и хотел их запретить. Конт планировал заменить христианство новой религией и выбирал даму, которой в этой новой церкви было суждено заменить Деву Марию. Но у Конта есть оправдание, он был душевнобольным в клиническом смысле слова. А как насчет его последователей?

Такого рода факты можно приводить и дальше. Но это не аргумент против рассудка, рационализма и рациональности. Эти грезы не имеют никакого отношения к вопросу о том, является ли разум подходящим и единственным инструментом, имеющимся в распоряжении человека в его попытках такого знания, которое доступно для него. Честные и добросовестные искатели истины никогда не делали вид, что рассудок и научное исследование способны дать ответы на все вопросы. Они полностью осознавали ограничения, присущие человеческому разуму, и не могут нести ответственность за вульгарность философии Геккеля и упрощенчество различного рода разновидностей материализма.

Философы-рационалисты всегда сами стремились показать ограничения как априорной теории, так и эмпирического исследования[См. например: Louis R. Les Paralogismes du rationalisme. Paris, 1920.]. Первый представитель английской политической экономии Дэвид Юм, утилитаристы, американские прагматики [31] определенно не виновны в преувеличении мощи человека в достижении истины. Более оправданным было бы обвинять философов последних двух столетий в излишнем агностицизме [32] и скептицизме [33], чем в переоценке того, чего может добиться разум человека.

Бунт против разума, характерная интеллектуальная позиция нашего времени, не был вызван отсутствием скромности, осторожности и самокритики со стороны философов. Не был он вызван и неудачами в развитии науки о природе. Поразительные достижения технологии и терапии говорят языком, который невозможно игнорировать. Безнадежно атаковать современную науку как под углом интуитивизма и мистицизма, так и с любой другой точки зрения. Бунт против разума имеет другую мишень. Он направлен не на естественные науки, а на экономическую теорию. Нападки на естественные науки лишь логически необходимое следствие атаки на экономическую науку. Недопустимо развенчивать разум только в одной области и в то же время не подвергать его сомнению в других отраслях знания.

Плодом исторической ситуации, существовавшей в середине XIX в., стал великий переворот. Экономисты полностью разрушили фантастические иллюзии социалистических утопистов. Недостатки классической теории не позволили им объяснить, почему ни один социалистический план невозможно воплотить в жизнь, но их знаний хватило, чтобы продемонстрировать тщетность всех социалистических прожектов, разработанных к тому времени. С коммунистическими идеями было покончено. Социалисты были не в состоянии хоть что-нибудь возразить в ответ на уничтожающую критику своих проектов и выдвинуть какие-либо аргументы в свою защиту. Казалось, социализм умер навеки.

Из этого тупика у социалистов был только один выход. Им оставалось лишь предпринять атаку на логику и разум, а также заменить логические умозаключения на мистическую интуицию. Именно в предложении этого решения состояла историческая роль Карла Маркса. Опираясь на диалектический мистицизм Гегеля, он, ничтоже сумняшеся, приписал себе способность предсказывать будущее. Гегель претендовал на знание того, что дух, создавая Вселенную, стремился создать прусскую монархию Фридриха Вильгельма III. Но Маркс оказался лучше осведомлен о планах духа. Он знал, что весь смысл исторической эволюции заключается в установлении золотого века социализма. Социализм обязан наступить с неумолимостью закона природы. И так как, согласно Гегелю, каждая последующая ступень истории выше и лучше предыдущей, не может быть никаких сомнений в том, что социализм конечная и предельная ступень эволюции человечества будет совершенным со всех точек зрения. И, следовательно, бесполезно обсуждать детали функционирования социалистического общества. В свое время история все расставит по своим местам. И она не нуждается в советах смертных.

Но все еще необходимо было преодолеть основное препятствие: убийственную критику экономистов. И у Маркса было решение. Человеческий разум, утверждал он, органически не годится для поисков истины. Логическая структура мышления у различных общественных классов различна. Универсальной логики не существует. Разум не может создать ничего, кроме идеологии, т.е., по терминологии Маркса, комплекса идей, маскирующих эгоистичные интересы общественного класса, к которому принадлежит мыслитель. Следовательно, буржуазный разум экономиста совершенно не способен на что-либо большее, чем апология капитализма. Доктрины буржуазной науки, отрасли буржуазной логики, не несут никакой пользы пролетариату восходящему классу, которому суждено упразднить все классы и превратить землю в Эдемский сад.

Но, разумеется, логика пролетариев это не просто классовая логика. Идеи пролетарской логики являются не только партийными идеями, но эманацией логики чистой и простой[См.: Дицген И. Аквизит философии и письма о логике. 3-е изд. М., 1913. С. 114.]. Более того, в силу особых привилегий логика некоторых избранных буржуа не отмечена первородным грехом буржуазности. Карл Маркс, сын преуспевающего адвоката, женатый на дочери прусского дворянина, и его соратник Фридрих Энгельс, состоятельный текстильный фабрикант, никогда не сомневались, что они не подчиняются этому закону и, несмотря на свое буржуазное происхождение, наделены даром открытия абсолютной истины.

Задача истории описать исторические обстоятельства, в которых стала возможной популярность такой вульгарной доктрины. У экономической науки свои задачи. Она должна проанализировать полилогизм Маркса, а также другие разновидности полилогизма, скроенные по этому образцу, и показать их ложность и противоречивость.

2. Логический аспект полилогизма

Марксистский полилогизм утверждает, что логическая структура мышления различна у членов разных общественных классов. Расистский полилогизм отличается от марксистского только тем, что приписывает специфическую  логическую структуру мышления  разным расам и утверждает, что все члены определенной расы вне зависимости от принадлежности к какому-либо классу наделены этой специфической логической структурой.

Здесь нет необходимости заниматься критикой понятий общественного класса и расы, применяемых в этих теориях. Нет нужды спрашивать марксистов о том, когда и как пролетарий, которому удалось перейти в ранг буржуа, меняет свое пролетарское мышление на буржуазное. Излишне просить расиста объяснить, какого рода логика свойственна людям, которые не имеют чистых расовых корней. Следует выдвинуть гораздо более серьезные возражения.

Ни марксисты, ни расисты, ни сторонники любой другой разновидности полилогизма никогда не шли дальше декларативных заявлений о том, что логическая структура мышления у различных классов, рас или наций различна. Они ни разу не рискнули продемонстрировать конкретно, чем логика пролетария отличается от логики буржуа, логика арийца отличается от логики не-арийца или логика немца отличается от логики француза либо англичанина. По мнению марксистов, рикардианская теория сравнительных издержек ложна, потому что Рикардо был буржуа. Немецкий расист осуждает ту же теорию, потому что Рикардо был еврей, а немецкие националисты потому что он был британцем. Часть немецких профессоров выдвигают все три аргумента против правильности учений Рикардо одновременно. Однако для опровержения теории недостаточно разоблачения происхождения ее автора. Сначала требуется выдвинуть логическую систему, отличную от той, которую применил критикуемый автор. Затем нужно было бы пункт за пунктом проанализировать спорную теорию и показать, где в ходе своих рассуждений она делает выводы, хотя и правильные с точки зрения авторской логики, но неверные с точки зрения пролетарской, арийской или немецкой логики. И наконец, должно быть пояснено, к каким заключениям должна вести замена ошибочных выводов автора на правильные выводы логики критика.

Все знают, что подобных попыток не было и не будет.

Далее, существует факт разногласий относительно жизненно важных проблем между людьми, принадлежащими к одному и тому же классу, расе или нации. К великому сожалению, говорят нацисты, есть немцы, которые думают не в соответствии с истинно немецким образом мысли. Но если немец необязательно всегда думает так, как ему подобает, а может думать как человек, обладающий не-немецкой логикой, кто должен решать, какие из идей немца истинно немецкие, а какие не-немецкие. Профессор Франц Оппенгеймер говорит: Индивид часто ошибается в поисках своих интересов; класс никогда не ошибается в долгосрочной перспективе[Cf. Oppenheimer F. System der Soziologie. Jena, 1926. II. 559.]. Это предполагает безошибочность голосования большинством голосов[Необходимо подчеркнуть, что демократия не исходит из предположения, что большинство всегда право, и еще меньше из того, что оно непогрешимо (см. с. 141142).]. Однако нацисты отказались от принятия решений большинством голосов как очевидно не-немецкого. Марксисты лицемерно отдают дань почтения демократическому принципу большинства голосов. Но когда доходит до дела, они предпочитают правило меньшинства, если это правило их собственной партии. Давайте вспомним как Ленин разогнал Учредительное собрание, избранное под контролем его собственного правительства взрослыми избирателями, потому что лишь одна пятнадцатая часть его членов были большевиками.

Последовательные сторонники полилогизма должны считать, что идеи верны, потому что их авторы принадлежат к правильной нации, расе или классу. Но последовательность никогда не была их добродетелью. Марксисты готовы присвоить эпитет пролетарский мыслитель любому, чьи теории они одобряют. Остальных они третируют как врагов своего класса или как социальных предателей. Гитлер даже в порыве откровенности признал, что единственный доступный способ точно отделить настоящих немцев от полукровок и инородцев написать подлинно немецкую программу и посмотреть, кто окажется готовым поддержать ее[См. его речь на Съезде партии в Нюрнберге 3 сентября 1933 г. (Frankfurter Zeitung. 1933. September 4. Р. 2).]. Темноволосый человек, чьи физические характеристики никоим образом не соответствовали прототипу представителя светловолосой арийской расы господ, присвоил себе дар открытия единственной доктрины, адекватной немецкому мышлению, и право исключения из разряда немцев любого, кто не принял эту доктрину, вне зависимости от его физических характеристик. Не требуется никаких дополнительных доказательств лицемерия всей теории в целом.

3. Праксиологический аспект полилогизма

Идеология в марксистском смысле этого термина есть теория, которая, хотя и является ошибочной с точки зрения правильной логики пролетариата, выгодна эгоистическим интересам класса, ее разработавшего. Идеология является объективно порочной, но как раз за счет этой порочности она служит интересам класса, к которому принадлежит мыслитель. Многие марксисты считают, что они доказали этот принцип, подчеркивая, что люди не жаждут знания ради него самого. Задача ученого расчистить дорогу для успешной деятельности. При разработке теории всегда имеется в виду ее практическое применение. Не существует чистой науки и бескорыстного поиска истины.

Чтобы поддержать дискуссию, мы можем принять, что любая попытка постичь истину вызвана соображениями ее практического использования для достижения определенной цели. Но это не дает ответа на вопрос, почему  идеологическая,  т.е. ложная, теория окажет лучшую услугу, чем верная теория. Тот факт, что практическое применение теории приводит к  результату, предсказанному  на основе этой теории, является общепризнанным подтверждением ее правильности. Утверждение о том, что ложная теория со всех точек зрения более полезна, чем правильная, парадоксально.

Люди используют огнестрельное оружие. Для того чтобы усовершенствовать это оружие, они разработали науку баллистику. Но именно потому, что люди стремятся поохотиться или поубивать друг друга, они, разумеется, разработали правильную баллистику. Просто идеологическая баллистика не будет иметь никакого прока.

Для марксистов мнение, что ученые работают только ради знания, является всего лишь самонадеянной претензией ученых. Так, марксисты заявляют, что к открытию электромагнитных волн Максвелла толкала острая потребность экономики в беспроволочном телеграфе[Cf. Hogben L. Science for the Citizen. New York, 1938. P. 726728.]. Для проблемы идеологии не имеет значения, правда это или нет. Вопрос стоит так: что заставило Максвелла сформулировать правильную теорию то, что для развития промышленности в XIX в. телеграфирование без проводов было философским камнем и эликсиром молодости[Ibid. P. 726.], или идеологическая надстройка эгоистичных классовых интересов буржуазии? Нет сомнений в том, что бактериологические исследования стимулируются не только стремлением победить инфекционные болезни, но и желанием производителей вина и сыра усовершенствовать свои технологии. Однако полученный результат определенно не идеологический в марксистском смысле.

Маркс изобрел свою доктрину идеологии, желая подорвать престиж экономической науки. Он осознавал свое бессилие дать ответ на возражения экономистов относительно осуществимости социалистических проектов. В действительности он в такой степени был пленен английской классической политэкономией, что был твердо уверен в ее неуязвимости. Он или никогда не знал о сомнениях, которые классическая теория ценности вызывала у здравомыслящих ученых, или, если что-то и слышал, не придавал этому значения. Его собственные экономические идеи суть не более чем искаженная версия рикардианства. Когда Джевонс и Менгер провозгласили новую эру экономической мысли, карьера Маркса как автора экономических работ уже подошла к концу; первый том Капитала был опубликован за несколько лет до этого. Единственная реакция Маркса на предельную теорию ценности заключалась в том, что он отложил публикацию следующих томов своего основного труда. Они появились только после его смерти.

Разрабатывая свою доктрину идеологии, Маркс целился исключительно в экономическую науку и социальную философию утилитаризма. Его единственным намерением было разрушить репутацию экономических учений, которые он не смог опровергнуть средствами логики и умозаключений. Он придал своей теории форму всеобщего закона, действительного для всей исторической эпохи общественных классов, потому что утверждение, которое приложимо лишь к единичному историческому факту, не может рассматриваться в качестве закона. По тем же причинам он не ограничил сферу ее действительности только рамками экономической мысли, но включил сюда все отрасли знания.

По мнению Маркса, буржуазная экономическая наука служит буржуазии двояким образом. Сначала она помогала в борьбе против феодализма и королевского деспотизма, а затем в борьбе против восходящего класса пролетариев. Она обеспечивает рациональное и моральное оправдание капиталистической эксплуатации. Если использовать понятие, появившееся после смерти Маркса, она представляла собой рационалистическое объяснение потребностей капиталистов[Хотя термин рационалистическое объяснение является новым, то, что он обозначает, было известно задолго до этого. См., например, утверждение Бенджамина Франклина: Вот как удобно быть существом разумным: разум всегда подскажет оправдание для любого поступка, который нам захочется совершить (Франклин Б. Автобиография//Брэдфорд У. История поселения в Плимуте и др. М., 1987. С. 356).]. Капиталисты, подсознательно стыдящиеся жадности, направляющей их поведение, и, желая избежать общественного осуждения, поощряли своих приспешников-экономистов провозглашать теории, которые могли бы реабилитировать их в глазах общественного мнения.

В настоящее время обращение к понятию рационалистического объяснения обеспечивает психологическое описание стимулов, побудивших человека или группу людей сформулировать теорему или целую теорию, но ничего не утверждает по поводу действительности или недействительности выдвинутой теории. Если доказано, что данная теория несостоятельна, понятие рационалистического объяснения будет психологическим объяснением причин, которые заставили авторов ошибаться. Но если мы не в состоянии обнаружить какую-либо ошибку в выдвинутой теории, то никакое обращение к концепции рационалистического объяснения не сможет опровергнуть ее обоснованность. Даже если бы экономисты и в самом деле неосознанно стремились исключительно к оправданию несправедливых притязаний капиталистов, то и в этом случае их теории могли бы быть абсолютно верными. Ложную теорию можно разоблачить только путем опровержения ее методом дискурсивного рассуждения и заменой лучшей теорией. Изучая теорему Пифагора или теорию сравнительных издержек, мы не интересуемся психологическими факторами, побудившими Пифагора и Рикардо создать эти теоремы, хотя эти подробности могут быть важны для историков и биографов. Для науки уместен единственный вопрос: могут ли эти теории выдержать испытание рациональной экспертизой? Социальное или расовое происхождение их авторов не суть важно.

Действительно, люди, преследуя свои эгоистические интересы, стараются применять теории, получившие более или менее всеобщее признание в общественном мнении. Более того, они стремятся изобретать и пропагандировать теории, которые могут быть использованы для служения их собственным интересам. Но это не объясняет, почему подобные доктрины, преследующие интересы меньшинства и противоречащие интересам всех остальных, одобряются общественным мнением. Независимо от того, являются ли такие идеологические доктрины продуктом ложного самосознания, заставляющего человека невольно мыслить в русле интересов своего класса, или они продукт намеренного искажения истины, они должны столкнуться с идеологиями других классов и постараться занять их место. Так возникает борьба антагонистических идеологий. Маркс объясняет победу или поражение в таких конфликтах результатом вмешательства исторического провидения. Дух, мистический перводвигатель, действует в соответствии с определенным планом. Он ведет человечество через различные предварительные этапы к конечному социалистическому блаженству. Каждый этап соответствует определенному технологическому базису; все остальные характеристики необходимая идеологическая надстройка этого технологического базиса. Дух заставляет человека порождать технологические идеи, соответствующие базису своего времени, и реализовывать их. Все остальное есть результат технологического базиса. Ручная мельница создала феодализм; паровая мельница создала капитализм[Ручная мельница дает вам общество с сюзереном во главе, паровая мельница общество с промышленным капиталистом (Маркс К. Нищета философии//Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 4. С. 133).].

В этих переменах воля и разум человека играют лишь подчиненную роль. Неумолимый закон исторического развития принуждает людей независимо от их желания мыслить и действовать в соответствии с моделями, согласующимися с материальным базисом своей эпохи. Люди обманываются, считая, что вольны выбирать между разными идеями и между тем, что они называют истиной и заблуждением. Сами они не мыслят; в их мыслях обнаруживает себя историческое провидение.

Это чисто мистическая доктрина. Единственным аргументом в ее поддержку является обращение к диалектике Гегеля. Капиталистическая частная собственность есть первое отрицание индивидуальной частной собственности. Она порождает с неумолимостью закона природы свое собственное отрицание, а именно общественную собственность на средства производства[Маркс К. Капитал. Т. 1//Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 23. С. 773.]. Однако мистическая доктрина, основанная на интуиции, не утрачивает свой мистицизм путем ссылок на другую, не менее мистическую доктрину. Этот паллиатив никоим образом не дает ответа на вопрос, почему мыслитель должен обязательно разрабатывать идеологию в соответствии с интересами своего класса. Для поддержания дискуссии мы можем принять, что мысли человека должны приводить к теориям, соответствующим его интересам. Но всегда ли интересы человека необходимо идентичны интересам всего его класса в целом? Маркс сам вынужден был признавать, что организация пролетариев в класс, а следовательно, в политическую партию регулярно расстраивается конкуренцией между самими рабочими[Манифест коммунистической партии//Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 4. С. 433.]. Неопровержимым фактом является существование непримиримого конфликта интересов между рабочими, работающими по профсоюзным ставкам заработной платы, и теми, которые остаются безработными, из-за того, что принудительные профсоюзные ставки заработной платы не позволяют рынку труда найти цену, уравновешивающую спрос и предложение на рынке труда. Точно так же интересы рабочих сравнительно перенаселенных стран антагонистичны интересам рабочих сравнительно малонаселенных стран в том, что касается миграционных барьеров. Утверждение о том, что интересы всех пролетариев одинаково требуют  замены капитализма социализмом, является произвольным постулатом Маркса и других социалистов. Оно не может быть доказано простым утверждением, что социалистическая идея есть эманация пролетарской мысли и поэтому определенно выгодна интересам пролетариата как такового.

Популярное объяснение превратностей внешнеторговой политики Британии, основывающееся на идеях Сисмонди, Фридриха Листа, Маркса и немецкой исторической школы [34], заключается в следующем: во второй половине XVIII в. и на протяжении большей части XIX в. классовые интересы британской буржуазии требовали политики свободной торговли. Поэтому английская политэкономия разработала доктрину свободной торговли, а английские фабриканты организовали широкое движение, которому в конце концов удалось добиться отмены протекционистских тарифов. Но со временем обстоятельства изменились. Английская буржуазия не могла больше выдерживать конкуренцию зарубежных производителей и очень сильно нуждалась в протекционистских тарифах. Соответственно экономисты заменили устаревшую идеологию свободной торговли теорией защиты внутреннего рынка, и Британия вернулась к протекционизму.

Главная ошибка этого объяснения заключается в том, что буржуазия рассматривается как однородный класс, интересы всех членов которого совпадают. Деловому человеку всегда приходится приспосабливать поведение собственного предприятия к институциональным условиям своей страны. В долгосрочном плане в роли предпринимателя и капиталиста наличие или отсутствие тарифов не приносит ему ни пользы, ни вреда. Он будет производить те товары, которые при данном положении дел производить наиболее прибыльно. Мешать или содействовать его краткосрочным интересам могут только изменения институционального окружения. Но эти изменения не оказывают одинакового по силе и содержанию воздействия на все отрасли экономики и все предприятия. Меры, выгодные одной отрасли или предприятию, могут наносить вред другим отраслям и предприятиям. Для конкретного коммерсанта представляет важность лишь ограниченный перечень таможенных пошлин. А вот в отношении этих перечней интересы разных отраслей и фирм обычно антагонистичны.

Интересам отдельной отрасли или фирмы могут служить любые привилегии, данные ей правительством. Но если такие же привилегии даны и другим отраслям и фирмам, то каждый отдельный предприниматель теряет на одном не только в роли потребителя, но и в роли покупателя сырья, полуфабрикатов, машин и другого оборудования столько же, сколько выгадывает на другом. Эгоистические групповые интересы могут заставить человека требовать защиты своей собственной отрасли или фирмы. Они никогда не подвигнут его на требование всеобщей защиты всех отраслей или фирм, если он не будет уверен, что его собственная защищенность окажется выше, чем любой другой отрасли или предприятия.

С позиций своих классовых интересов британские фабриканты были заинтересованы в отмене хлебных законов [35] не более, чем все остальные жители Британии. Землевладельцы противились отмене этих законов, так как снижение цен на продукцию сельского хозяйства понизило бы арендную плату за землю. Особый классовый интерес фабрикантов скорее можно объяснить на основе давно забытого железного закона заработной платы, чем на основе не менее несостоятельной теории, считающей прибыль результатом эксплуатации рабочих.

В мире, организованном на основе принципа разделения труда, любое изменение должно тем или иным образом затронуть краткосрочные интересы многих групп. Поэтому всегда легко разоблачить любую доктрину, обосновывающую изменение существующих условий как идеологическую маскировку эгоистических интересов определенных групп людей. Основным занятием многих сегодняшних авторов как раз и являются подобного рода разоблачения. Этот метод не был изобретением Маркса. Он был известен задолго до него. Самым любопытным его проявлением стали попытки некоторых авторов XVIII в. объявить религиозные догматы мошеннической уловкой со стороны священников, добивающихся власти для себя и своих союзников-эксплуататоров. Маркс, одобряя это заявление, назвал религию опиумом народа[Смысл, который современный марксизм вкладывает в эту фразу, а именно, что люди потчевались наркотиком религии целенаправленно, возможно, соответствовал тому, что подразумевал сам Маркс. Однако это не вытекает из контекста, в котором в 1843 г. Маркс отчеканил эту фразу [36] (cf. Casey R. P. Religion in Russia. New York, 1946. P. 6769).]. Сторонникам подобных учений никогда не приходило на ум, что, раз существуют эгоистические интересы за, неизбежно должны существовать и эгоистические интересы против. Объяснение какого-либо события тем, что оно выгодно определенному классу, никак не может быть принято в качестве удовлетворительного. Нужно ответить на вопрос, почему всему остальному населению, чьим интересам был нанесен ущерб, не удалось расстроить планы тех, кто от этого выиграл.

В краткосрочном периоде каждые фирма и сектор бизнеса заинтересованы в увеличении продаж своей продукции. Однако в долгосрочном периоде преобладает тенденция выравнивания прибыли в различных отраслях производства. Если спрос на продукцию отрасли увеличивается и возрастают прибыли, то в нее перетекает дополнительный капитал и конкуренция новых предприятий уменьшает прибыльность. Прибыль от продаж общественно вредных изделий никак не меньше, чем от общественно полезных. Если какое-либо производство запрещается законодательно, а занимающиеся им люди подвергаются риску судебного преследования, тюремного заключения или взыскания штрафов, валовая прибыль должна быть выше, чтобы компенсировать сопутствующие риски. Но это не влияет на величину чистого дохода.

Богачи, владельцы уже действующих заводов не имеют особого классового интереса в установлении свободной конкуренции. Они сопротивляются конфискации и экспроприации своей собственности, но их собственнические интересы находятся на стороне мер, препятствующих новым конкурентам подрывать их позиции. Те, кто борется за свободное предпринимательство и свободную конкуренцию, не защищают интересы сегодняшних богачей. Они стремятся развязать руки неизвестным людям, которые станут предпринимателями завтрашнего дня, изобретательность которых сделает жизнь следующих поколений более приятной. Они желают расчистить дорогу для дальнейших экономических усовершенствований. Они глашатаи материального развития.

Успех свободной торговли в XIX в. был обеспечен теориями экономистов классической школы. Престиж этих идей был настолько высок, что даже те, чьи эгоистические интересы они ущемляли, не смогли воспрепятствовать их одобрению общественным мнением и реализации на законодательном уровне. Идеи творят историю, а не наоборот.

Бесполезно спорить с мистиками и пророками. Они основывают свои утверждения на интуиции и не готовы подвергнуть их рациональному анализу. Марксисты претендуют на то, что история раскрывает себя во всем, что провозглашает их внутренний голос. Если остальные не слышат этот голос, то это лишь свидетельствует о том, что они не принадлежат к числу избранных. Выражаемое блуждающими во тьме несогласие с посвященными расценивается как дерзость. Соблюдая благопристойность, им следует забиться в угол и сидеть тихо.

Однако наука не способна удержаться от размышлений, хотя очевидно, что ей никогда не удастся убедить тех, кто оспаривает верховенство разума. Наука должна специально подчеркнуть, что обращение к интуиции не может дать ответа на вопрос, какая из нескольких антагонистических теорий верна, а какая нет. Неопровержимым фактом является то, что марксизм не единственная доктрина, выдвинутая в наше время. Помимо марксизма существуют и другие идеологии. Марксисты утверждают, что применение других теорий нанесет ущерб интересам большинства. Но сторонники этих теорий то же самое говорят про марксизм.

Разумеется, марксисты считают теорию порочной, если происхождение ее автора непролетарское. Но кто здесь пролетарий? Доктор Маркс, фабрикант и эксплуататор Энгельс или потомок мелкого русского дворянина Ленин определенно не имели пролетарского происхождения. Но Гитлер и Муссолини были подлинными пролетариями и провели юность в нищете. Конфликты между большевиками и меньшевиками [37] или между Сталиным и Троцким нельзя представить как классовые. Это были конфликты между различными сектами фанатиков, которые называли друг друга предателями.

Суть марксистской идеологии в следующем: мы правы, потому что говорим от имени растущего класса пролетариев. Дискурсивные рассуждения не могут опровергнуть наши теории, ибо они вдохновлены высшей силой, определяющей судьбы человечества. Наши предшественники ошибались, потому что им не хватало интуиции, которая движет нашим разумом. Причина же состояла, конечно, в том, что из-за своей классовой принадлежности они были лишены подлинно пролетарской логики и ослеплены идеологией. Исторически они обречены. Будущее за нами.

4. Расистский полилогизм

Марксистский полилогизм бесплодный паллиатив для спасения несостоятельной теории социализма. Его попытки заменить логическое рассуждение интуицией опираются на распространенные предрассудки. Но именно это приводит марксистский полилогизм и его ответвление, так называемую социологию знания, в непримиримый антагонизм с наукой и разумом.

С полилогизмом расистов другая история. Эта разновидность полилогизма находится в согласии с модными, хотя и ошибочными, тенденциями современного эмпиризма. Деление человечества на расы является установленным фактом. Расы различаются по внешним признакам. Философы-материалисты утверждают, что мысль является таким же выделением мозга, как желчь является выделением желчного пузыря. С их стороны было бы непоследовательно заранее отвергать гипотезу о том, что мысле-выделения разных рас могут иметь существенные различия. То, что анатомии до сих пор не удалось обнаружить анатомические различия в клетках мозга разных рас, не может опровергнуть теорию о том, что логическая структура разума разных рас различна. Это не исключает предположения, что в будущем исследования могут обнаружить такие особенности.

Некоторые этнографы говорят, что рассуждения о высоком и низком уровнях цивилизованности и якобы отсталости других рас являются ошибкой. Цивилизации многих рас отличаются от западной цивилизации народов белой расы, но они не являются неполноценными. Каждая раса имеет особенный склад ума. Неправильно применять к цивилизации любой из них мерки, базирующиеся на достижениях других рас. Представители Запада называют цивилизацию Китая остановившейся, а цивилизацию народов, населяющих Новую Гвинею, первобытным варварством. Но китайцы и жители Новой Гвинеи презирают нашу цивилизацию не меньше, чем мы презираем их. Подобные оценки субъективны и, следовательно, произвольны. Эти расы имеют иную структуру мышления. Их цивилизации адекватны их мышлению, так же как наша цивилизация адекватна нашему мышлению. Мы не способны понять: то, что мы называем отсталостью, не кажется таковой им. С точки зрения их логики это является лучшим методом достижения согласия с данными природными условиями жизни по сравнению с нашим прогрессизмом.

Этнографы совершенно правы, подчеркивая, что не дело историков (а этнографы тоже историки) давать субъективные оценки. Но они крайне заблуждаются, считая, что другие расы руководствуются в своем поведении мотивами, отличающимися от побуждений белой расы. Азиаты и африканцы не меньше, чем европейские народы, стремились к успеху в борьбе за выживание, и самым главным оружием, которое они использовали при этом, был их разум. Они старались защититься от диких животных и болезней, предотвратить голод, повысить производительность труда. Не вызывает сомнений, что в достижении этих целей они преуспели меньше, чем белые. Доказательством служит их стремление воспользоваться всеми достижениями Запада. Этнографы были бы правы, если бы монголы или африканцы, мучимые болезненными недугами, отказывались бы от помощи европейского врача, потому что их склад ума и картина мира заставляют верить, что лучше страдать, чем быть избавленным от боли. Махатма Ганди отрекся от целой философии, когда обратился в современную больницу для лечения аппендицита.

Североамериканским индейцам не хватило изобретательности, чтобы придумать колесо. Жители Альп оказались недостаточно сообразительны, чтобы изобрести лыжи, которые сделали бы их тяжелую жизнь гораздо более приемлемой. Такие недостатки не вызваны отличиями в складе ума по сравнению с народами, давно и успешно применяющими колесо и лыжи; это неудачи, даже если судить с точки зрения индейцев и горцев Альп.

Однако эти соображения относятся лишь к побуждениям, определяющим конкретное поведение, а не к единственно имеющей значение проблеме существования различий в логической структуре мышления разных рас. Именно это утверждают расисты[Cf. Tirala L.G. Rasse, Geist und Seele. M??ь??nich, 1935. P. 190 ff.].

Мы можем сослаться на то, что уже было сказано в предшествующих главах по фундаментальным вопросам логической структуры разума и о категориальных принципах мышления и деятельности. Некоторых дополнительных наблюдений будет достаточно, чтобы окончательно разбить расистский полилогизм и любую другую разновидность полилогизма.

Категории человеческого мышления и деятельности не являются ни произвольными продуктами человеческого разума, ни конвенциями. Они не лежат вне мира и хода космических событий. Они биологические явления и выполняют определенную функцию в жизни и реальной действительности. Они служат орудием в борьбе человека за существование и в его стремлении приспособиться насколько возможно к реальному состоянию мира и устранить беспокойство в той мере, насколько это в его силах. Поэтому они соответствуют структуре внешнего мира и отражают свойства мира и реальной действительности. Они работают и являются в этом смысле истинными и действительными.

Следовательно, неверно утверждать, что априорное понимание и чистое рассуждение не сообщают никакой информации о реальности и структуре мира. Фундаментальные логические отношения и категории мышления и деятельности являются конечным источником всего человеческого знания. Они соответствуют структуре реальной действительности, открывают эту структуру человеческому разуму и в этом смысле для человека являются основополагающими онтологическими фактами[Cf. Cohen Morris R. Reason and Nature. New York, 1931. P. 202205; A Preface to Logic. New York, 1944. P. 4244, 5456, 92, 180187.]. Мы не знаем, о чем может думать сверхчеловеческий интеллект. Для человека любое познание обусловлено логической структурой его разума и заключено в этой структуре. Хорошие результаты эмпирических наук и их практическое применение как раз и доказывают эту истину. В тех пределах, в которых человеческая деятельность способна достигнуть поставленных целей, не остается места для агностицизма.

Если существовали бы расы, выработавшие отличающуюся логическую структуру, они не могли бы использовать разум в борьбе за существование. Единственным средством выживания, которое защитило бы их от истребления, были бы их инстинктивные реакции. Естественный отбор устранил бы тех особей этих рас, которые попытались бы применить рассуждение для определения своего поведения. Выжили бы только те индивиды, которые полагались бы только на инстинкты. Это означает, что шанс на выживание имели бы только те, кто не перерос бы психический уровень животных.

Ученые Запада накопили огромное количество материала, касающегося высоких цивилизаций Китая и Индии и примитивных цивилизаций аборигенов Азии, Америки, Австралии и Африки. Все, что стоит знать об идеях этих рас, уже известно. Но ни один сторонник полилогизма еще ни разу не попытался использовать эти данные для описания якобы отличной логики этих народов и цивилизаций.

5. Полилогизм и понимание

Некоторые приверженцы марксистских и расистских догматов интерпретируют эпистемологические учения своих партий особым образом. Они готовы признать, что логическая структура разума едина у всех рас, наций и классов. Марксизм или расизм, утверждают они, никогда не пытались отрицать этот неопровержимый факт. Все, что они хотели сказать, это то, что историческое понимание, эстетические переживания и ценностные суждения обусловлены происхождением человека. Разумеется, данная интерпретация не подтверждается содержанием сочинений поборников полилогизма. Однако эта теория должна быть подвергнута анализу по существу.

Нет нужды еще раз повторять, что ценностные суждения человека и выбор им целей отражают его врожденные физические характеристики и все превратности его жизни[См. с. 4748.]. Но между признанием этого факта и убеждением, что расовая наследственность или классовая принадлежность в конечном счете определяет ценностные суждения и выбор целей, дистанция огромного размера. Существенные различия в картине мира и образцах поведения не кореллируют с различной расовой, национальной или классовой принадлежностью.

Вряд ли можно обнаружить большие расхождения в субъективных оценках, чем разногласия аскетов и тех, кто стремится наслаждаться беззаботной жизнью. Непреодолимая пропасть отделяет благочестивых монахов и монахинь от остального человечества. Но люди, посвятившие себя монашеству, есть среди всех рас, наций, классов и каст. Некоторые из них были детьми королей и состоятельных дворян, некоторые были нищими. Святой Франциск, святая Клара и их ревностные последователи были уроженцами Италии, жителей которой нельзя назвать уставшими от бренного мира. Пуританизм [38] рожден англосаксами, но то же можно сказать и о сладострастии британцев при Тюдорах, Стюартах и представителях Ганноверской династии. Выдающимся поборником аскетизма XIX в. был граф Лев Толстой, состоятельный представитель расточительной русской аристократии. Толстой считал Крейцерову сонату Бетховена шедевр сына крайне бедных родителей воплощением сути философии, против которой боролся.

То же самое относится к эстетическим ценностям. У всех рас и наций были периоды и классического, и романтического искусства. Несмотря на активную пропаганду, марксисты не смогли породить специфические пролетарские литературу и искусство. Пролетарские писатели, художники и музыканты не создали новых стилей и не утвердили новых эстетических ценностей. Их отличает только тенденция называть буржуазным все, что они ненавидят, и пролетарским все, что им нравится.

Историческое понимание и историка, и действующего человека всегда отражает личность автора[См. с. 57.]. Но если историк и политик пропитаны стремлением к истине, они никогда не позволят себе поддаться партийным пристрастиям, если только не доказали свою эффективность. Неважно, считает ли историк или политик вмешательство определенного фактора полезным или вредным. Он не может извлекать пользу из недооценки или переоценки важности одной из действующих сил. Лишь неуклюжие мнимые историки уверены, что искажениями они помогают своему делу.

В не меньшей степени это верно и в отношении понимания государственных деятелей. Какую пользу могут извлечь защитники протестантизма из неправильного понимания потрясающей мощи и престижа католицизма или либералы из неправильного понимания значимости социалистических идей? Для того чтобы преуспеть, политик должен видеть вещи такими, какие они есть; те, кто принимает желаемое за действительное, неизбежно терпят поражение. Суждение значимости отличается от ценностного суждения тем, что направлено на оценку состояния дел, не зависящую от авторского произвола. Они окрашены личностью своего автора и поэтому не могут получить всеобщего признания. Но здесь мы вновь должны поднять вопрос: какую пользу раса или класс может получить от идеологического искажения понимания?

Как уже отмечалось, серьезные расхождения, обнаруживаемые в исторических исследованиях, являются результатом различий в неисторических науках, а не в способах понимания.

Сегодня многие историки и писатели находятся под влиянием марксистского догмата о том, что воплощение социалистических планов неизбежно и является высшим благом, а на рабочее движение возложена историческая миссия выполнения задачи насильственного свержения капиталистического порядка. Отталкиваясь от этого принципа, они воспринимают как само собой разумеющееся, что левые партии избранные, реализуя свой курс, должны прибегать к актам насилия и убийствам. Революцию нельзя совершить мирными средствами. Не стоит зацикливаться на таких мелочах, как безжалостное убийство четырех дочерей последнего царя, Льва Троцкого, десятков тысяч русских буржуев и т.д. Нельзя приготовить омлет, не разбив яиц; зачем подробно рассказывать о разбитых яйцах? Но совсем другое дело, если кто-нибудь из подвергнувшихся нападению попробует защитить себя и тем более даст сдачи. Мало кто упоминает об актах саботажа, разрушениях и насилии, учиненных забастовщиками. Но все авторы распространяются о попытках компаний оградить свою собственность и жизни своих работников и клиентов от этих нападений.

Эти расхождения происходят не от ценностных суждений, не от различий понимания. Они результат антагонистических теорий экономической и исторической эволюции. Если наступление социализма неизбежно и может быть достигнуто лишь революционными методами, то убийства, совершенные прогрессивными деятелями, суть незначительные инциденты. Но самооборона и контратаки реакционеров, которые могут отсрочить окончательную победу социализма, имеют огромное значение. Это значительные события, в то время как революционные акты просто рутина.

6. В защиту разума

Здравомыслящие рационалисты не претендуют на то, что когда-нибудь разум может сделать человека всеведущим. Они полностью осознают тот факт, что, как бы ни увеличивалось знание, всегда останутся некие конечные данности, не поддающиеся дальнейшему объяснению. Но пока человек способен постигать знания, он должен полагаться на разум. Доступное познанию, насколько это уже известно, необходимо рационально. Не существует ни иррационального способа познания, ни науки об иррациональности.

В отношении нерешенных проблем допустимы самые разные гипотезы при условии, что они не противоречат логике и неоспоримым данным опыта. Но это всего лишь гипотезы.

Мы не знаем, что является причиной врожденных различий способностей людей. Наука затрудняется объяснить, почему Ньютон и Моцарт были полны творческой гениальности, а большинство людей нет. Но в любом случае недостаточно просто сказать, что гений обязан своим величием своим предкам или расе.

Чуть менее ошибочно приписывать великие достижения белой расы расовому превосходству. Хотя это не более чем смутная гипотеза, которая находится в противоречии с данными о том, что первые основы цивилизации были заложены людьми других рас. Мы не знаем, не вытеснят ли в будущем другие расы западную цивилизацию.

Однако эту гипотезу следует оценить по существу. Ее нельзя осуждать огульно, так как на ее основе расисты строят свои постулаты о существовании неразрешимого конфликта между различными расовыми группами и о том, что высшие расы должны поработить низшие. Закон образования связей Рикардо давно дезавуировал это ошибочное объяснение неравенства людей[См. с. 149154.]. Нелепо бороться с расовой гипотезой, отрицая очевидные факты. Бессмысленно отрицать, что к настоящему времени некоторые расы не сделали ничего или сделали очень мало для развития цивилизации и в этом смысле могут быть названы низшими.

Если кто-то стремится добыть хотя бы гран истины из учений Маркса, он может сказать, что эмоции оказывают на мышление человека очень сильное влияние. Никто еще не рискнул отрицать этот очевидный факт, и его открытие нельзя приписать марксизму. Но он не имеет никакого значения для эпистемологии. И успех, и ошибки имеют много первопричин. Перечислять и классифицировать их задача психологии.

Зависть широко распространенный недостаток. Несомненно, многие интеллектуалы завидуют высоким доходам процветающих коммерсантов и это чувство толкает их к социализму. Они считают, что власти социалистического общества будут платить им более высокое жалованье, чем то, которое они получают при капитализме. Но доказанное наличие этой зависти не освобождает науку от обязанности проведения самой тщательной экспертизы социалистических доктрин. Ученые обязаны изучать любую теорию, как если бы ее приверженцы не вдохновлялись ничем, кроме жажды знания. Различные ветви полилогизма подменили чисто теоретическую экспертизу противостоящих теорий разоблачением происхождения и мотивов их авторов. Такой метод несовместим с основными принципами рационалистического объяснения.

Попытка отделаться от теории, отсылая к историческим обстоятельствам ее появления, духу того времени, материальным условиям страны ее происхождения и к любым личным качествам ее авторов, является жалким паллиативом. Теория подлежит исключительно суду разума. Применяемая мерка это всегда мерка рассудка. Теория или верна, или ошибочна. Может случиться так, что сегодняшнее состояние нашего знания не позволяет вынести вердикт в отношении ее правильности или неправильности. Но теория не может быть действительна для буржуа или американца и недействительна для пролетария или китайца.

Если бы марксисты и расисты были правы, тогда невозможно было бы объяснить, почему власти предержащие всегда озабочены запрещением диссидентских теорий и подвергают гонениям их приверженцев. Сам факт существования нетерпимых правительств и политических партий, занимающихся лишением прав и истреблением инакомыслящих, является доказательством превосходства разума. То, что противники теории используют полицию, палача и разъяренную толпу для борьбы с ней, не является решающим доказательством ее правильности. Но это является свидетельством того, что те, кто прибегает к насильственному притеснению, внутренне убеждены в несостоятельности своих собственных доктрин.

Невозможно продемонстрировать обоснованность априорных оснований логики и праксиологии без ссылок на сами эти основания. Разум представляет собой конечную данность и не может быть проанализирован или исследован сам по себе. Само существование человеческого разума не есть рациональный факт. Можно утверждать лишь то, что разум является признаком, отличающим человека от животных, и причиной всего специфически человеческого.

Лучшим ответом тем, кто заявляет, что человек должен отказаться от использования рассудка и полагаться только на интуицию и инстинкты, может послужить анализ достижений человеческого общества. Описывая генезис и функционирование общественного сотрудничества, экономическая теория предоставляет всю информацию, необходимую для окончательного выбора между разумностью и неразумностью. Если человек рассматривает возможность освобождения себя от верховенства разума, он должен знать, от чего должен будет отказаться.


IV. ПЕРВИЧНЫЙ АНАЛИЗ КАТЕГОРИИ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ

1. Средства и цели

Результат, к которому стремится деятельность, называется ее целью, намерением, замыслом. В обыденной речи человек использует эти слова также для того, чтобы обозначить промежуточные цели, намерения или замыслы; это состояния, которые человек хочет достичь только потому, что считает: пройдя через них, он достигнет своей конечной цели, намерения или замысла. Строго говоря, целью, намерением или замыслом любой деятельности всегда является освобождение от ощущаемого беспокойства.

Средством является все, что служит достижению цели, намерению или замыслу. В данном нам мире средств нет; в этом мире существуют только предметы. Предмет становится средством, когда человеческий разум планирует употребить его для достижения некоторой цели, а человеческая деятельность реально применяет его по этому назначению. Мыслящий человек видит пригодность предметов, т.е. их способность оказать помощь в достижении его целей, а действующий человек делает из них средства. С самого начала важно понять, что части внешнего мира становятся средствами только в результате работы человеческого разума и его следствия человеческой деятельности. Внешние объекты как таковые суть лишь явления физического мира и предмет изучения естественных наук. Именно человеческие намерения и деятельность превращают их в средства. Праксиология изучает не внешний мир, а поведение человека по отношению к нему. Праксиологическая реальность не физический мир, а сознательная реакция человека на данное состояние этого мира. Экономическая теория это не наука о предметах и осязаемых материальных объектах; это наука о людях, их намерениях и действиях. Блага, товары, богатство и все остальные понятия поведения не являются элементами природы; они элементы человеческих намерений и поведения. Тому, кто хочет заняться их изучением, не нужно смотреть на внешний мир; он должен искать их в намерениях действующих людей.

Праксиология и экономическая наука не изучают человеческие намерения и действия такими, какими им следует быть или какими они были, если бы человек руководствовался абсолютно правильной философией и был вооружен совершенным знанием технологии. В структуре науки, предметом которой является ошибающийся человек, нет места для таких понятий, как абсолютная обоснованность и всеведение. Целью является все, к чему стремится человек. Средством является все, что действующий человек рассматривает как таковое.

Задача научной технологии и терапии заключается в опровержении ошибок в соответствующих областях. Задача экономической науки состоит в разоблачении ложных доктрин в сфере человеческой деятельности. Но если люди не следуют советам науки, а цепляются за свои ошибочные предрассудки, эти ошибки представляют собой реальность и должны изучаться как таковая. Экономисты считают регулирование внешней торговли неподходящим средством для достижения целей тех, кто к нему прибегает. Но если общественное мнение не отказывается от своих заблуждений, а государство соответственно обращается к регулированию внешней торговли, ход событий определяется этой позицией. Современная медицина считает терапевтический эффект мандрагоры мифом. Но пока люди воспринимали этот миф в качестве истины, мандрагора была экономическим благом и на нее назначались цены. Изучая цены, экономическая наука не задается вопросом, что представляют собой предметы по мнению всех людей, а спрашивает только, что они значат для тех, кто хочет их получить. Ибо она занимается реальными ценами, которые платятся и взимаются в реальных сделках, а не теми, которые могли бы быть установлены, если бы люди отличались от того, кем они на самом деле являются.

Средства всегда необходимо ограничены, т.е. недостаточны относительно тех услуг, для которых человек хочет их использовать. Если бы это было не так, то на них не было бы направлено никаких действий. Если человек не стеснен недостаточным количеством вещей, то отсутствует необходимость в какой-либо деятельности.

Традиционно цели называются конечными благами и промежуточными благами. Применяя эту терминологию, экономисты обычно мыслят как технологи, а не праксиологи. Они проводят различие между бесплатными благами и экономическими благами. Бесплатными благами они называют те, которые имеются в избыточном количестве и которые не нужно экономить. Однако такие блага не являются объектом деятельности. Они составляют общие условия человеческого благосостояния, являясь частью природной среды, в которой человек живет и действует. Только экономические блага являются субстратом деятельности, и лишь они изучаются экономической наукой.

Экономические блага, предназначение которых заключается в удовлетворении человеческих желаний и пригодность которых не зависит от взаимодействия с другими экономическими благами, называются потребительскими благами или благами первого порядка. Средства, которые могут удовлетворить желания только косвенно, когда дополняются взаимодействием с другими благами, называются благами производственного назначения, факторами производства, благами дальнего, или высшего, порядка. Услуги, оказываемые благами производственного назначения во взаимодействии с дополняющими их другими благами производственного назначения, заключаются в появлении продукта. Этот продукт может быть потребительским благом; благом производственного назначения, которое во взаимодействии с другими благами производственного назначения в конце концов приводит к появлению потребительского товара. Можно предположить,  что блага  производственного  назначения можно упорядочить по степени близости к потребительскому благу, для производства которого они могут быть использованы. Ближайшие к нему блага производственного назначения могут быть названы благами второго порядка; используемые для производства  последних благами третьего порядка и т.д.

Смысл такого упорядочивания товаров состоит в том, чтобы обеспечить фундамент для теории ценности и цен факторов производства. Ниже будет показано, как определение ценности и цены благ более высоких порядков зависит от определения ценности и цен благ более низких порядков, произведенных путем их расходования. Первые и исходные оценки ценности внешних предметов относятся только к потребительским благам. Ценность всех остальных вещей определяется в соответствии с ролью, которую они играют в производстве потребительских благ.

Поэтому нет необходимости выстраивать блага производственного назначения по порядкам от второго до n-го. Также излишне вдаваться в педантичные дискуссии о том, нужно ли присвоить конкретному товару низший порядок или его следует отнести к одному из более высоких порядков. Неважно, какой кофе следует называть потребительским благом, готовым к потреблению: сырые или жареные кофейные зерна, сваренный кофе или только что сваренный кофе после добавления сливок и сахара. Несущественно, какую манеру речи мы выберем. Относительно проблем определения ценности все, что мы говорим о потребительском благе, приложимо к любому благу более высокого порядка (за исключением тех, которые относятся к высшему порядку), если рассматриваем его как продукт.

Экономическое благо  необязательно  должно быть  воплощено в осязаемом предмете.  Нематериальные экономические блага называются услугами.

2. Шкала ценности

Действующий человек выбирает между различными возможностями, предлагающимися на выбор. Он предпочитает один альтернативный вариант другому.

Обычно говорят, что действующий человек, выстраивая свои действия, держит в уме шкалу потребностей или ценности. Основываясь на этой шкале, он удовлетворяет то, что имеет большую ценность, т.е. более настоятельные потребности, и оставляет неудовлетворенным то, что имеет более низкую ценность, т.е. менее насущную нужду. Против такого представления положения дел не возникает возражений.

Однако не следует забывать, что шкала ценности и потребностей проявляет себя только в реальности деятельности. Эти шкалы не обладают независимым существованием в отрыве от действительного поведения индивидов. Единственным источником, из которого мы черпаем наше знание, касающееся этих шкал, является наблюдение за поведением человека. Любое действие всегда в точности соответствует этим шкалам ценности или потребностей, поскольку эти шкалы не что иное, как инструмент объяснения действий человека.

Этические теории заняты установлением шкал ценности, в соответствии с которыми человек должен поступать, но не всегда поступает. Они заявляют претензии на право отделять правильное от неправильного и советовать человеку, к чему ему следует стремиться как к высшему благу. Они не являются нейтральными относительно фактов; они судят о них с точки зрения произвольно принятых стандартов.

Позиция праксиологии и экономической науки иная. Они полностью отдают себе отчет в том, что конечные цели человеческой деятельности не поддаются анализу на основе какой-либо абсолютной нормы. Конечные цели являются конечной данностью, чисто субъективны, они различны у разных людей и у одних и тех же людей в разные моменты их жизни. Праксиология и экономическая теория изучают средства достижения целей, выбранных действующими индивидами. Они не высказывают никакого мнения относительно того, что лучше сибаритство или аскетизм, и тому подобных проблем. К средствам они применяют одну мерку, а именно: подходят они или нет для достижения целей, к которым стремятся действующие индивиды.

Поэтому понятиям ненормальности и порочности нет места в экономической науке. Она не говорит, что человек порочен, потому что предпочитает неприемлемое, вредное и неприятное приемлемому, полезному и приятному. Экономическая наука просто говорит: он отличается от других людей; ему нравится то, что другие отвергают; он считает полезным то, чего другие избегают, поскольку это причиняет им вред. Полярные понятия нормального и извращенного могут использоваться в антропологии для различения тех, кто ведет себя как большинство людей, и посторонними и нетипичными исключениями; они могут применяться в биологии для различения между теми, чье поведение сохраняет жизненные силы, и теми, чье поведение саморазрушительно; они могут применяться в этике для различения тех, кто ведет себя правильно, и тех, кто ведет себя не так, как им следовало бы. Однако в структуре теоретической науки о человеческой деятельности нет места для такого разграничения. Любое исследование конечных целей оказывается чисто субъективным и потому произвольным.

Ценность это важность, которую деятельный человек приписывает конечным целям. Только конечным целям присваивается первичная и подлинная ценность. Соответственно средства оцениваются относительно полезности их участия в достижении конечных целей. Их оценки производное от оценок соответствующих целей. Они важны для человека только в той степени, в какой делают возможным достижение некоторых целей.

Ценность не является внутренне присущей, она не находится внутри предмета. Ценность в нас; она суть способ, которым человек реагирует на окружающие его обстоятельства.

В словах и теориях нет ценности. Она отражается в человеческом поведении. Имеет значение не то, что человек или группа людей говорят о ценности, а то, как они действуют. Красноречие моралистов и великолепные партийные программы важны и сами по себе. Но они оказывают влияние на ход человеческих событий только в том случае, если реально определяют поведение людей.

3. Шкала потребностей

Несмотря на все заявления об обратном, подавляющее большинство людей прежде всего желает улучшения материального благополучия. Они хотят больше хорошей еды, лучшие дома и одежду и тысячи других удовольствий. Они стремятся к изобилию и здоровью. Принимая эти цели как данность, прикладная психология пытается определить, какие средства больше всего подходят для обеспечения как можно более высокой степени удовлетворения. С этой точки зрения она разграничивает реальные нужды человека и мнимые и ложные аппетиты. Она учит людей как они должны поступать и что они должны иметь в виду в качестве средств.

Важность таких теорий очевидна. С их точки зрения физиолог прав, когда разграничивает благоразумную деятельность и деятельность, противоречащую намерениям. Он прав, противопоставляя здравомыслящие способы питания и неблагоразумные. Он может осуждать определенные образцы поведения как абсурдные и противоречащие реальным нуждам. Однако для науки, изучающей реальность человеческой деятельности, такие оценки неуместны. Для праксиологии и экономической науки имеет значение то, что человек делает, а не то, что ему следует делать. Гигиена может быть права или не права, называя алкоголь и никотин ядами. Но экономическая теория должна объяснять цены на табак и ликер такими, какие они есть, а не такими, какими они будут в иных обстоятельствах.

В сфере экономической науки нет места для шкалы потребностей, отличной от шкалы, отражающейся в реальном поведении человека. Экономическая наука изучает реального человека как он есть, слабого и подверженного ошибкам, а не идеальные существа, всеведущие и совершенные, какими могут быть только боги.

4. Деятельность и обмен

Деятельность является попыткой привести менее удовлетворительное состояние дел к более удовлетворительному. Мы называем такое намеренно вызванное изменение обменом. Менее желательное состояние обменивается на более желательное. От того, что удовлетворяет меньше, отказываются для того, чтобы достичь чего-нибудь, что нравится больше. То, от чего отказываются, называется ценой, уплачиваемой за достижение преследуемой цели. Ценность уплаченной цены называется издержками. Издержки равны ценности, приписанной удовлетворению, от которого нужно отказаться, чтобы достигнуть преследуемую цель.

Разница между ценностью уплаченной цены (понесенные издержки) и ценностью достигнутой цели называется выигрышем, прибылью или чистым доходом. Прибыль в этом простейшем смысле является чисто субъективной, это увеличение счастья действующего человека, это психическое явление, которое нельзя ни измерить, ни взвесить. Степень устранения ощущаемого беспокойства может быть большей или меньшей; но насколько одно удовлетворение превосходит другое, можно только почувствовать; этого нельзя установить или определить объективно. Субъективная оценка не измеряется, она помещается на шкале степеней, ранжируется. Она суть отражение порядка предпочтений или последовательности, но не меры и веса. К ней можно применять только порядковые, а не количественные числительные.

Бессмысленно говорить о вычислении ценности. Вычисления возможны только с количественными числительными. Различие оценок двух состояний дел имеет психический и личный характер. Оно не открыто для проекций во внешний мир, а может ощущаться только индивидом. Оценки ценности нельзя сообщить или передать другому человеку. Это интенсивные величины.

Физиология и психология разработали многочисленные методики, используя которые они делают вид, что нашли замену неосуществимым измерениям интенсивных величин. Экономической науке нет нужды вдаваться в анализ этих довольно сомнительных паллиативов. Их приверженцы сами осознают, что они неприменимы к субъективным оценкам. Но даже если их можно было бы использовать для этих целей, они не имели бы никакого отношения к экономическим проблемам. Экономика занимается деятельностью как таковой, а не психическими явлениями, которые приводят к определенному поведению.

Снова и снова получается так, что деятельность не приводит к достижению намеченных целей.

Иногда полученные результаты, хотя и ниже поставленных целей, все же дают улучшение по сравнению с предыдущим состоянием дел; в этом случае прибыль также появляется, хотя и меньшая по сравнению с ожидаемой. Но может статься, что деятельность привела к состоянию, менее желаемому, чем то, которое намеревались изменить к лучшему. Тогда разница между оценкой результата и понесенных издержек называется убытком.


V. ВРЕМЯ

1. Время как праксиологический фактор

Идея изменения подразумевает идею временной последовательности. Неподвижный, вечно неизменный мир находился бы вне времени, но он был  бы мертв. Понятия изменения и времени нераздельно связаны друг с другом.  Деятельность направлена  на изменение и поэтому  находится в  потоке  времени. Человеческий разум  даже неспособен  представить себе идеи безвременного существования и безвременной деятельности.

Тот, кто действует, разграничивает время, предшествовавшее действию, время, поглощенное действием, и время после завершения действия. Он не может быть нейтрален к ходу времени.

Логика и математика изучают идеальную систему мышления. Связи и следствия их систем являются сосуществующими и взаимозависимыми. Мы также можем сказать, что они синхронны и находятся вне времени. Совершенный разум мог бы охватить их одной мыслью. Невозможность этого для человека делает само мышление деятельностью, постепенно продвигающейся от менее удовлетворительного состояния недостаточного знания к более удовлетворительному состоянию более глубокого проникновения в суть предмета. Однако временную последовательность приобретения знания нельзя смешивать с логической одновременностью всех частей априорной дедуктивной системы. В такой системе понятия предшествования и следования полностью метафоричны. Они относятся не к системе, а к деятельности по ее мысленному охвату. Сама система не подразумевает ни категории времени, ни категории причинности. Существует функциональное соответствие между элементами, но нет ни причины, ни результата.

Эпистемологическое отличие праксиологической системы от логической системы как раз и заключается в том, что первая содержит в себе категории и времени, и причинности. Праксиологическая система также и априорна, и дедуктивна. Как система она находится вне времени. Но изменение один  из ее элементов. Понятия рано и поздно, причина и результат ее составные части. Предшествование и следование являются сущностными понятиями праксиологического рассуждения. Отсюда вытекает необратимость событий. В структуре праксиологической системы любая ссылка на функциональное соответствие столь же метафорична и обманчива, что и ссылка на предшествование или следование в структуре логической системы[В работе по экономической теории нет нужды обсуждать попытки построить механику как аксиоматическую систему, в которой понятие функции заменяется понятием причины и следствия. Ниже будет показано, что механика не может служить моделью для исследования экономической системы.].

2. Прошлое, настоящее и будущее

Именно  деятельность обеспечивает человека понятием времени и заставляет осознать ход времени. Идея времени праксиологическая категория.

Действие всегда направлено в будущее; всегда жизненно важно и необходимо планировать и действовать ради лучшего будущего. Его цель всегда состоит в том, чтобы привести обстоятельства будущего в более удовлетворительное состояние по сравнению с тем, которое сложилось бы в отсутствие вмешательства. Беспокойство, побуждающее человека действовать, вызвано неудовлетворенностью ожидаемыми обстоятельствами будущего, которые сложатся, если ничего не предпринимать для их изменения. В любом случае деятельность может повлиять только на будущее, но никогда не на настоящее, которое с каждой бесконечно малой долей секунды уходит в прошлое. Человек осознает время, когда планирует превратить менее удовлетворительное настоящее состояние в более удовлетворительное будущее состояние. Для созерцательного размышления время есть просто длительность, чистая длительность, течение которой непрерывно и в которой совершается, незаметно и постепенно, переход от одного состояния к другому[Bergson H. Mati??и?? ee et m??й??moire. 7th ed. Paris, 1911. P. 205.]. Сейчас настоящего постоянно сдвигается в прошлое и удерживается только в памяти. Размышляя о прошлом, говорят философы, человек осознает время[Гуссерль Э. Феноменология внутреннего сознания времени//Собр. соч. Т. 1. М.: РИЦ Логос Гнозис, 1994. С. 38 и далее; Sch??ь??tz A. Loc. cit. P. 45 ff.]. Однако не воспоминания сообщают человеку категории изменения и времени, а желание улучшить условия своей жизни.

Время, измеряемое нами посредством разнообразных механических устройств, это всегда прошлое, а понятие времени, используемое философами, это всегда прошлое или будущее. Настоящее здесь не более, чем идеальная пограничная линия, разделяющая прошлое и будущее. Но с позиций праксиологии между прошлым и будущим существует реально  длящееся  настоящее.  Действие  как таковое это всегда реальное настоящее, поскольку оно использует мгновение и поэтому олицетворяет его  реальность[Я называю своим настоящим мою установку по отношению к будущему, мое непосредственно наступающее действие (Бергсон А. Материя и память//Бергсон А. Собр. соч. в 4-х тт. Т. 1. М.: Московский клуб, 1992. С. 248).]. Впоследствии ретроспективное размышление различает в прошедшем мгновении прежде всего действие и условия, сопутствующие этому действию. То, что уже нельзя сделать или потребить, потому что возможность для этого уже исчезла, противопоставляет прошлое настоящему. То, что еще нельзя сделать или потребить, так как условия, чтобы это предпринять, еще не сложились или время его созревания еще не пришло, противопоставляет будущее прошлому. Настоящее предлагает деятельности возможности и задачи, решать которые до сих пор было слишком рано, но потом может быть слишком поздно.

Настоящее как текущий период времени есть продолженность условий и возможностей, предоставляющихся для деятельности. Каждый вид деятельности требует особых условий, к которым он должен приспосабливаться относительно искомого результата. Понятие настоящего поэтому различно для разных областей деятельности. Оно вообще не имеет никакого отношения к разным способам измерения проходящего времени с помощью пространственных движений. Настоящее заключает в себе столько проходящего времени, сколько отведено для деятельности. Настоящее противопоставляется (соответственно тем действиям, которые имеются в виду) средним векам, XIX в., прошлому году, месяцу или дню и только что прошедшим часу, минуте или секунде. Когда человек говорит: в наше время Зевсу больше не поклоняются, он подразумевает иное настоящее, чем мотоциклист, думающий: сейчас еще слишком рано поворачивать.

Когда будущее неопределенно, всегда остается нерешенным или неясным, какую его часть мы можем рассматривать как сейчас и настоящее. Если человек в 1913 г. сказал: В настоящее время сейчас в Европе свобода мысли бесспорна, он не предвидел, что это настоящее скоро станет прошлым.

3. Экономия времени

Человек поставлен в условия уходящего времени. Он появляется на свет, растет, стареет и уходит. Его время ограничено. Он должен его экономить, как экономит другие редкие факторы.

Экономия времени носит специфический характер из-за уникальности и необратимости временной последовательности. Важность этих обстоятельств проявляется в каждом разделе теории деятельности.

В этом отношении необходимо подчеркнуть следующее. Экономия времени не зависит от экономии экономических товаров и услуг. Даже в стране изобилия человек будет вынужден экономить время, если он не будет бессмертен и наделен вечной молодостью и несокрушимым здоровьем и силой. Хотя все его аппетиты могут быть удовлетворены незамедлительно без каких-либо затрат труда, он должен будет составлять временной график, так как существуют несовместимые состояния удовлетворения, которых нельзя достичь одновременно. Для этого человека время также будет редким фактором и зависеть от аспекта раньше и позже.

4. Соотношение действий во времени

Два действия индивида никогда не являются синхронными; их временное отношение это отношение раньше и позже. Действия разных индивидов могут считаться синхронными лишь в свете физических методов измерения времени. Синхронность является праксиологическим понятием только в отношении согласованных усилий разных действующих людей[Чтобы избежать любых недоразумений, имеет смысл подчеркнуть, что эта теорема не имеет ничего общего с теоремой Эйнштейна, касающейся соотношения во времени пространственно удаленных событий.].

Отдельные действия человека следуют одно за другим; они никогда не могут производиться в одно и то же мгновение; они могут только идти одно за другим в более или менее быстрой последовательности. Есть действия, которые служат нескольким целям сразу. Было бы неверным относиться к ним как к совпадению различных действий.

Люди часто не понимают значение термина шкала ценности и не обращают внимания на препятствия, исключающие предположение синхронности различных действий индивида. Они объясняют различные действия человека как результат шкалы ценности, не зависящей от этих действий и предшествующих им, и предварительно разработанного плана, к реализации которого они стремятся. Шкала ценности и план, которому на определенное время приписывалось дление и неизменность, гипостазировались в причину и мотив действий индивида. Тогда синхронность, которая не может утверждаться относительно разных действий, легко обнаруживается в шкале ценности и в плане. Но при этом упускается из виду то, что шкала ценности не более чем созданный инструмент мышления. Шкала ценности проявляется только в реальном действии; ее следует отличать от всего лишь наблюдения реального действия. Поэтому недопустимо противопоставлять ее реальному действию и использовать как критерий оценки реальных действий.

Не менее недопустимо проводить различие между рациональной и якобы иррациональной деятельностью на основе сравнения реальной деятельности с предварительными набросками и планами будущего поведения. То, что вчерашние цели, установленные для сегодняшней деятельности, отличны от тех, к которым стремятся сегодня, может быть весьма интересным. Но вчерашние планы не дают нам никаких более объективных и менее произвольных стандартов для оценки сегодняшнего реального действия, чем любые другие представления и нормы.

Предпринимались попытки получить понятие нерационального действия посредством следующего рассуждения: если а предпочитается b и b предпочитается с, логически а должно предпочитаться с. Но если в действительности с предпочитается а, то мы сталкиваемся с образом действий, которому нельзя приписать последовательность и рациональность[Cf. Kaufmann F. On the Subject-Matter of Economic Science//Economica. XIII. 390.].  Это рассуждение игнорирует то, что два действия индивида никогда не могут быть синхронными. Если в одном действии а предпочитается b, а в другом действии b предпочитается с, это не позволяет, каким бы коротким ни был интервал между действиями, построить общую шкалу ценности, на которой а предшествует b и b предшествует с. Недопустимо также рассматривать последующее третье действие как совпадающее с двумя предыдущими действиями. Этот пример доказывает только, что субъективные оценки не неизменны, поэтому шкала ценности, оторванная от разных, необходимо несинхронных действий индивида, может быть внутренне противоречивой[Cf. Wicksteed P.H. The Common Sense of Political Economy. London: ed. Robbins, 1933. I. 32 ff.; Robbins L. An Essay on the Significance of Economic Science. 2nd ed. London, 1935. Р. 91 ff.].

Нельзя путать логическую концепцию  последовательности (т.е. отсутствие противоречия) с праксиологической концепцией последовательности (т.е. постоянством и верностью одним и тем же принципам). Логической последовательности место в мышлении, постоянству только в действии.

Постоянство и рациональность абсолютно различные понятия. Если чьи-то оценки претерпели изменение, то упорное сохранение лояльности некогда разделяемым принципам деятельности только постоянства ради будет не рациональным, а всего лишь упрямым. Поведение может быть постоянным только в одном отношении: в предпочтении более ценного менее ценному. Если изменяются оценки, должно измениться и поведение. Сохранение верности старому плану в изменившихся обстоятельствах будет неразумным. Логическая система должна быть последовательной и свободной от противоречий, так как она подразумевает сосуществование всех своих частей и теорем. В деятельности, необходимо находящейся во временном потоке, не должно возникать и вопроса о такой последовательности. Деятельность должна удовлетворять целям, а целеустремленность требует приспособления к изменяющимся обстоятельствам.

Наличие разума считается достоинством действующего человека. Человек обладает разумом, если он обладает способностью думать и регулировать свои действия так быстро, чтобы интервалы между возникновением новых условий и адаптацией его поведения становились как можно короче. Если постоянство рассматривать как верность плану, некогда разработанному без учета меняющихся условий, то наличие разума и быстрой реакции как раз противоположно постоянству.

Когда спекулянт приходит на фондовую биржу, он может набросать для себя план действий. Независимо от того, придерживается ли он этого плана, его поведение рационально и в том смысле, в котором отдельные люди стремятся отделить рациональное действие от иррациональных черт термина рациональный. Спекулянт в течение дня может вступать в сделки, которые наблюдатель, не берущий в расчет изменения, происходящие на рынке, не сможет объяснить как результат постоянного поведения. Но спекулянт непоколебим в намерении получить прибыль и избежать убытков. Соответственно он должен приспосабливать свое поведение к изменениям в условиях рынка и своих оценок относительно будущей эволюции цен[Планы, разумеется, также могут быть внутренне противоречивыми. Иногда их противоречия могут быть результатом ошибочных оценок. Но иногда такие противоречия могут быть намеренными и служить определенным целям. Если, например, провозглашаемая программа правительства или политической партии в одно и то же время обещает высокие цены производителям и низкие цены потребителям, такое сочетание несовместимых целей может быть демагогическим. Тогда программа, рекламируемый план будут внутренне противоречивы; но планы его авторов, которые хотят достичь определенных результатов с помощью такого поддержания несовместимых устремлений и их публичного объявления, будут свободны от любых противоречий.].

Как бы кто ни извращал вещи, он не сможет сформулировать понятие иррационального действия, не основанного на произвольном ценностном суждении. Предположим, что некто решил действовать непостоянно только ради того, чтобы опровергнуть праксиологическое утверждение о том, что иррациональной деятельности не существует. Все, что здесь происходит, то, что человек стремится к своеобразной цели, а именно опровержению теоремы праксиологии, и соответственно поступает не так, как он поступал бы в противном случае. Он выбрал неподходящее средство для опровержения праксиологии, вот и все.


VI. НЕОПРЕДЕЛЕННОСТЬ

1. Неопределенность и деятельность

Неопределенность будущего уже подразумевается самим понятием деятельности. То, что человек действует, и то, что будущее неопределенно, ни в коем случае не являются двумя независимыми проблемами. Это лишь два разных способа установления одной вещи.

Мы можем предположить, что результаты всех событий и изменений однозначно предопределены вечными неизменными законами, которые управляют становлением и развитием всей Вселенной. Мы можем считать все необходимые связи и взаимозависимость всех явлений, т.е. их причинную связь, фундаментальным и исходным фактом. Мы можем полностью отбросить понятие неопределенного случая. Но как бы то ни было или ни казалось мыслителю с совершенным интеллектом, фактом остается то, что от действующего человека будущее скрыто. Если бы будущее было известно человеку, то он бы не стоял перед выбором и не действовал. Он реагировал бы на раздражители как автомат, помимо собственной воли.

Некоторые философы даже готовы развенчать понятие человеческой воли как иллюзию и самообман, поскольку человек должен непроизвольно вести себя в соответствии с незыблемыми законами причинности. Они могут быть правы или ошибаться с точки зрения перводвигателя или самой причины. Однако с человеческой точки зрения деятельность представляет собой конечную данность. Мы не утверждаем, что человек свободен в выборе и действии. Мы просто устанавливаем тот факт, что он выбирает и действует и что мы не можем использовать методы естественных наук для ответа на вопрос, почему он действует именно так, а не иначе.

Естественные науки не делают будущее предсказуемым. Они позволяют предсказать результаты, получаемые посредством определенных действий. Но две области остаются непредсказуемыми: недостаточно изученные явления природы и акты человеческого выбора. Наше невежество в этих двух сферах заражает все человеческое поведение неопределенностью. Аподиктическая определенность присутствует лишь в рамках дедуктивных систем априорных теорий. Самое большее, чего можно добиться относительно реальной действительности, это вероятность.

В задачу праксиологии не входит исследовать, допустимо или нет считать верными те или иные теоремы эмпирических естественных наук. Эта проблема не имеет практического значения для праксиологических рассуждений. В любом случае теоремы физики и химии обладают такой высокой степенью вероятности, что мы имеем право считать их верными для любых практических целей. Мы можем практически предсказать работоспособность машины, сконструированной по правилам научной технологии. Но создание машины только часть более широкой программы, нацеленной на обеспечение потребителей продукцией этой машины. Был ли этот план самым подходящим или нет, зависит от развития будущих условий, которые нельзя наверняка предсказать в ходе реализации плана. Таким образом, степень определенности относительно технологического результата создания машины, какой бы высокой она ни была, не исключает неопределенности, присущей всей деятельности. Будущие нужды и оценки, реакция людей на изменение обстоятельств, будущие научные и технологические знания, будущие идеологии и политические курсы невозможно предсказать иначе, чем с большей или меньшей долей вероятности. Любое действие обращено в будущее. В этом смысле оно всегда является рискованной спекуляцией.

Проблемы истины и определенности касаются общей теории человеческого знания. Проблема вероятности, с другой стороны, является основной заботой праксиологии.

2. Смысл вероятности

Трактовка вероятности запутана математиками. С самого начала существовала двусмысленность в подходе к вычислению вероятности. Когда шевалье де Мере консультировался у Паскаля по проблемам игры в кости, математик должен был честно сказать своему другу правду, а именно то, что математика ничем не может помочь участнику игры, основанной на чистой случайности. Вместо этого он окутал свой ответ символическим языком математики. То, что можно было объяснить несколькими предложениями обыденной речи, было выражено в терминологии, незнакомой подавляющему большинству и поэтому воспринимаемой с благоговейным трепетом. Люди полагают, что загадочные формулы содержат какие-то важные откровения, скрытые от непосвященных; у них создается впечатление, что существуют научные методы игры в азартные игры и что эзотерические учения математики дают ключ к выигрышу. Божественно мистичный Паскаль непреднамеренно стал святым покровителем азартных игр.

Не меньшее опустошение уклончивость расчета вероятности распространяет в области научных исследований. История любой отрасли знания увековечила примеры злоупотребления вычислением вероятности, которые, по замечанию Джона Стюарта Милля, стали настоящим позором математики[Милль Дж. С. Система логики силлологической и индуктивной. Изложение принципов доказательства в связи с методами научного исследования: Пер. с 10-го англ. изд. М.: Издание магазина Книжное дело, 1900. С. 433.].

Проблема вероятного вывода значительно шире, чем проблемы, составляющие область вычисления вероятности. Только историческое первенство математической трактовки могло привести к предубеждению, что вероятность всегда означает частоту.

Другая ошибка состоит в смешении вероятности с проблемой индуктивного рассуждения, применяемого в естественных науках. Попытки заменить общей теорией вероятности категорию причинной связи, характеризующую бесплодный способ философствования, остро модны только последние несколько лет.

Утверждение вероятно, если наше знание относительно его содержания недостаточно. Мы не знаем всего, что требуется для выбора между истинным и неистинным. Но, с другой стороны, мы все же что-то знаем об этом; мы в состоянии сказать больше, чем просто non liquet* или ignoramus**.

Существует два абсолютно различных случая вероятности; мы можем назвать их вероятностью класса (или вероятностью частоты) и вероятностью события (или особого понимания наук о человеческой деятельности). Сфера применения первой это область естественных наук, полностью подвластная причинности; сфера применения второй область наук о человеческой деятельности, полностью подвластная телеологии.

3. Вероятность класса

Вероятность класса означает следующее: мы знаем или предполагаем, что знаем, все относительно рассматриваемой проблемы о поведении целого класса событий или явлений, но о реальных единичных событиях и явлениях мы не знаем ничего, кроме того, что они являются элементами этого класса.

К примеру, мы знаем, что в лотерее 90 билетов и пять из них выиграют. Таким образом, мы знаем все о поведении всего класса билетов. Но по поводу каждого отдельного билета мы не знаем ничего, кроме того, что они элементы этого класса билетов.

Допустим, мы имеем полную таблицу смертности за определенный период прошлого на определенной территории. Если мы предположим, что смертность не изменится, то можем сказать, что знаем все о смертности населения этой территории в целом. Но относительно средней продолжительности жизни индивидов мы не знаем ничего, кроме того, что они являются членами этого класса людей.

Для этого несовершенного знания вычисление вероятности обеспечивает представление в символах математической терминологии. Это ни расширяет, ни углубляет, ни дополняет наше знание. Оно переводит его на математический язык. Эти вычисления повторяют в алгебраических формулах то, что мы знали до этого. Они не ведут нас к результатам, которые что-либо сообщат нам о действительных единичных событиях. И уж конечно, они не добавят ничего к нашему знанию поведения всего класса, так как это знание уже было совершенно или считалось совершенным с самого начала рассмотрения проблемы.

Считать, что вычисление вероятности снабжает игроков хотя бы какой-то информацией, которая способна устранить или уменьшить риск, является серьезной ошибкой. Вопреки популярным заблуждениям оно совершенно бесполезно для игрока, так как является еще одним способом математического или логического рассуждения. Отличительной чертой азартных игр как раз и является то, что они имеют дело с неизвестным, с чистой случайностью. Надежда игрока на успех основывается не на содержательных соображениях. Несуеверный игрок думает: Есть небольшой шанс (или другими словами, возможно), что я выиграю; я готов сделать ставку. Я очень хорошо понимаю, что делая это, я поступаю как дурак. Но самым большим дуракам больше всех везет. Эх, была не была!

Хладнокровное размышление должно показать игроку, что он не увеличит свои шансы, купив два билета вместо одного в лотерее, где общая сумма выигрышей меньше, чем выручка от продажи всех билетов. Если бы он купил все билеты, то точно потерял бы часть потраченной суммы. Тем не менее каждый участвующий в лотерее убежден, что лучше купить больше билетов, чем меньше. Завсегдатаи казино и любители игральных автоматов никогда не остановятся. Они не думают о том, что поскольку правила отдают предпочтение крупье перед игроком, то чем дольше они продолжают играть, тем определенней становится, что они закончат игру с убытком. Соблазн азартных игр состоит именно в их непредсказуемости и рискованных превратностях.

Представим, что в ящик опустили десять билетов, на каждом из которых написано имя одного из десяти разных человек. Вытягивается один билет и человек, имя которого на нем написано, должен заплатить 100 дол. Затем страховщик может пообещать проигравшему полную компенсацию, если он в состоянии застраховать каждого из этой десятки за премию в 10 дол. Он собирает 100 дол. и должен заплатить их одному из них. Но если он застрахует по этому тарифу только одного из участников, то займется не страхованием, а сам вступит в игру. Он заменит собой играющих. Он возьмет 10 дол. и получит шанс или оставить их себе, или потерять их и еще 90 дол.

Если человек обещает выплатить после смерти другого человека определенную сумму и назначает цену за это обещание, соответствующую средней продолжительности жизни, определенную расчетом вероятности, то он не страховщик, а игрок. Страхование на коммерческой основе или на основе взаимности требует страхования всего класса или того, что разумно считается таковым. Его основой служит объединение и распределение рисков, а не вычисление вероятности. Математические действия, которые здесь требуются, это всего лишь четыре элементарных действия арифметики. Вычисление вероятности просто эпизод.

Факты ясно свидетельствуют в пользу того, что риск можно исключить, не прибегая к актуарным расчетам. Каждый проделывает это в своей жизни. Любой коммерсант закладывает в учет нормальных издержек компенсацию потерь, которые обычно случаются при ведении дел. В этом контексте обычно означает следующее: величина этих потерь известна, если рассматривать весь класс многочисленных предметов. Например, торговец фруктами может знать, что одно из 50 яблок сгниет на складе, но он не знает, с каким конкретным яблоком это может случиться. Для него эти потери аналогичны любой другой статье затрат.

Данное выше определение сущности вероятности класса удовлетворительно только логически. Оно избегает вопиющей кругообразности, заключающейся во всех определениях, относящихся к равной вероятности возможных событий. Заявляя, что мы не знаем ничего о действительных единичных событиях, за исключением того, что они являются элементом класса, поведение которых полностью известно, мы избавляемся от этого порочного круга. Более того, не нужно добавлять дополнительное условие, заключающееся в отсутствии регулярности в последовательности единичных событий.

Отличительной чертой страхования является то, что оно имеет дело с целым классом событий. Поскольку мы претендуем на полное знание относительно поведения всего класса, кажется, что при занятии этим делом отсутствует особый риск.

Никакого особого риска нет и в содержании банка азартной игры или в организации лотереи. В случае организации лотереи результат предсказуем при условии, что все билеты проданы. Если часть билетов остается непроданной, ее организатор находится в том же положении по отношению к ним, что и любой покупатель по отношению к купленному билету.

4. Вероятность события

Вероятность события означает: относительно конкретного события мы знаем ряд факторов, которые определяют его исход, но существуют и другие определяющие факторы, о которых мы не знаем ничего.

Вероятность события не имеет ничего общего с вероятностью класса, кроме неполноты нашего знания. Во всех остальных отношениях они абсолютно различны.

Конечно, во многих случаях люди пытаются предсказать конкретное будущее событие на основе своего знания о поведении класса. Врач может определить шансы на полное выздоровление своего пациента, если знает, что 70% пораженных этим заболеванием выздоравливают. Если он выразит свою оценку корректно, то не скажет ничего, кроме того, что вероятность выздоровления равна 0,7, т.е., что из десяти пациентов в среднем не более трех умирают. Все подобные предсказания о внешних событиях, т.е. событиях в области естественных наук, носят аналогичный характер. В сущности они высказывают не прогнозы по поводу исхода рассматриваемого случая, а утверждения о частоте разных возможных исходов. Они основываются или на статистической информации, или просто на грубой оценке частоты, полученной из нестатистического опыта.

Что касается этого типа утверждений о возможности, то здесь мы не сталкиваемся с вероятностью события. Фактически мы не знаем о рассматриваемом случае ничего, за исключением того, что это пример из класса, поведение которого мы знаем или считаем, что знаем.

Хирург говорит пациенту, раздумывающему над тем, чтобы лечь на операцию, что 30 человек из 100, подвергнувшихся такой операции, умирают. Если пациент спрашивает, умерло ли уже 30 человек из очередной сотни, то он не понимает смысла утверждения врача. Он становится жертвой ошибки, известной как ошибка игрока. Подобно игроку в рулетку, который после последовательного выпадения десяти красных делает вывод, что вероятность того, что следующим выпадет черное, стала больше, чем было до этого, он путает вероятность события с вероятностью класса.

Все медицинские прогнозы, основанные на общепсихологическом знании, имеют дело с вероятностью класса. На основе своего общего медицинского опыта врач, услышав о человеке, пораженном определенной болезнью, может сказать: Его шансы на выздоровление 7 к 3. Если врач сам лечит пациента, у него может быть иное мнение. Пациент молодой, крепкий мужчина; до того, как он заболел, у него было хорошее здоровье. В таком случае, может решить врач, коэффициент смертности ниже; шансы этого пациента не 7:3, а 9:1.  Логический подход остается таким же, хотя может базироваться не  на статистических  данных, а на более или менее точном  обобщении опыта врача в лечении аналогичных больных. В любом случае врачу известно лишь поведение класса. В нашем примере класс это класс молодых, крепких мужчин, пораженных данной болезнью.

Вероятность события является специфической особенностью изучения человеческой деятельности. Любые ссылки на частоту здесь неуместны, так как наши утверждения всегда касаются уникальных событий, которые как таковые, т.е. относительно рассматриваемой проблемы, не являются членами никакого класса. Мы можем образовать класс Президентские выборы в Америке. Концепция этого класса может оказаться полезной и даже необходимой для разного рода рассуждений, например для трактовки проблемы с точки зрения конституции. Но если мы имеем дело с выборами 1944 г. или до выборов с их будущим исходом, или после выборов с анализом факторов, определивших результат, мы взялись за отдельное, уникальное и неповторимое событие. Это событие отличается собственными уникальными качествами, оно составляет класс сам по себе. Все признаки, которые позволяют отнести его к какому-либо классу, не имеют отношения к рассматриваемой проблеме.

Завтра состоится встреча двух футбольных команд, Голубых и Желтых. В прошлом Голубые всегда побеждали Желтых. Это знание не является знанием о классе событий. Если бы мы рассматривали его в этом качестве, то должны были бы сделать вывод, что Голубые всегда побеждают, а Желтые всегда проигрывают. И нам не придется сомневаться в исходе встречи. Мы будем определенно знать, что Голубые снова выиграют. Достаточно того, что мы считаем наши прогнозы по поводу результатов завтрашней игры всего лишь вероятными, чтобы показать, что не думаем таким образом.

С другой стороны, мы считаем, что победы Голубых в прошлом все же имеют значение для исхода завтрашней игры. Прогноз повторения успеха Голубых мы считаем более предпочтительным. Если бы от нас потребовалось корректное доказательство в соответствии с рассуждениями, свойственными вероятности класса, то мы бы не придали этому факту никакого значения. Если бы мы поддались ошибке игрока, то, наоборот, доказывали бы, что завтрашняя игра приведет к успеху Желтых.

Если мы поставим деньги на возможность победы одной из команд, юристы квалифицируют наше действие как пари. Если подразумевалась бы вероятность класса, то они назвали бы это азартной игрой.

Все, что заключено в термине вероятность, но находится вне сферы вероятности класса, относится к специфическому способу рассуждения, связанному с трактовкой исторической уникальности и индивидуальности, специфическому пониманию исторических наук.

Понимание всегда основано на неполном знании. Мы можем считать, что нам известны мотивы действующих людей, цели, к которым они стремятся, и средства, которые они планируют применить для достижения этих целей. У нас есть определенное мнение относительно результатов, ожидаемых от действия этих факторов. Но этого знания недостаточно. Мы не можем заранее исключить возможности ошибки в оценке их влияния или того, что мы не учли некоторые факторы, чье вмешательство мы не предусмотрели вовсе или учли неверно. Азартная игра, инженерный подход и спекуляция три способа отношения к будущему.

Игрок не знает ничего о событии, от которого зависит исход его ставки. Все, что ему известно, это частота благоприятных исходов в серии подобных событий, знание, бесполезное для его предприятия. Он полагается на удачу, это и есть весь его план.

Сама жизнь подвержена многим рискам. В любой момент ее подстерегают гибельные случайности, которые не поддаются контролю или по крайней мере недостаточно управляемы. Любой человек ставит на удачу. Он рассчитывает не быть убитым молнией или ужаленным гадюкой. В самой человеческой жизни есть элемент азартной игры. С помощью страхования человек может устранить некоторые материальные последствия подобных катастроф и несчастных случаев. При этом он делает ставку на противоположные возможности. Для страхующегося страхование является азартной игрой. Его взнос будет истрачен зря, если катастрофа не случится[В страховании жизни потраченная напрасно ставка застрахованного лица состоит только из разницы между суммой страхового взноса и суммой, которую он мог накопить, если бы сделал сбережение.]. По отношению к неуправляемым природным событиям человек всегда находится в положении игрока.

С другой стороны, инженеру известно все, что необходимо для технологически удовлетворительного решения своей проблемы проектирования машины. Остатки неопределенности, не поддающиеся урегулированию, он старается исключить, создавая запас прочности. Инженеру известны только разрешимые проблемы и проблемы, которые нельзя решить при данном уровне знания. Иногда неудачный опыт подсказывает ему, что его знания были не так полны, как он предполагал, и что он не осознал неопределенности ряда проблем, которые, как он считал, способен контролировать. Тогда инженер пытается сделать свое знание более полным. Разумеется, он никогда не сможет совсем исключить элемент рискованной игры из человеческой жизни. Но действие в орбите определенности является его принципом. Инженер стремится к полному контролю за элементами своей деятельности.

Сегодня принято говорить о социальной инженерии. Подобно планированию этот термин является синонимом диктатуры и тоталитарной тирании. Идея заключается в том, чтобы обращаться с человеческими существами таким же образом, как инженер обращается с материалом, из которого он строит мосты, дороги и машины. Воля социального инженера должна заменить волю множества людей, которых он планирует использовать для построения своей утопии. Человечество должно быть разделено на два класса: всесильного диктатора, с одной стороны, и мелких сошек, которые должны быть низведены до статуса простых пешек в его планах и шестеренок в его механизме, с другой. Если бы это было осуществимо, тогда, конечно, социальный инженер не должен беспокоиться о понимании поведения других людей. Он мог бы обращаться с ними так же, как технология обращается с деревом и железом.

В реальном мире действующий человек сталкивается с тем, что окружающие его люди действуют в собственных интересах, так же как и он сам. Необходимость приспосабливать свое поведение к поведению других людей делает его спекулянтом, для которого успех и неудача зависят от больших или меньших способностей понять будущее. Любая деятельность суть спекуляция. В потоке человеческих событий отсутствует стабильность, а следовательно, безопасность.

5. Численная оценка и вероятность события

Вероятность события не допускает никаких численных оценок. То, что обычно демонстрируется в качестве такового, при более тщательном рассмотрении носит иной характер.

Накануне президентских выборов 1944 г. люди могли сказать следующее:

а) я готов поставить три доллара против одного на то, что Рузвельт победит;

б) я думаю, что из общего количества избирателей 45 млн. человек реализуют свое право, 25 млн. из них проголосуют за Рузвельта;

в) я оцениваю шансы Рузвельта как 9 к 1;

г) я уверен, что Рузвельт будет избран.

Заявление г явно неточно. Если этого человека спросить под присягой на трибуне свидетеля, считает ли он будущую победу Рузвельта столь же определенной, как и тот факт, что кусок льда растает, если его выставить на температуру 65°С, то он ответит нет. Он исправит свое утверждение и заявит: лично я полностью убежден, что Рузвельт победит. Это мое мнение. Но, разумеется, это не несомненный факт, а лишь мое понимание сложившихся обстоятельств.

Случай заявления а похож на предыдущий. Этот человек уверен, что очень мало рискует, заключая такое пари. Отношение 3:1 является результатом взаимодействия двух факторов: мнения, что Рузвельт будет избран, и склонности человека к заключению пари.

Заявление б является оценкой исхода приближающегося события. Его цифры относятся не к большей или меньшей степени вероятности, а к ожидаемым результатам голосования. Такие утверждения могут основываться на систематических исследованиях типа опросов Института Гэллапа или просто на оценках.

Другое дело заявление в. Это утверждение об ожидаемом исходе, выраженное в арифметических терминах. Оно определенно не означает, что из десяти случаев такого же типа для Рузвельта благоприятны девять и неблагоприятен один. Данное заявление не может иметь никакого отношения к вероятности класса. Но что еще оно может означать?

Это метафорическое выражение. Большая часть метафор, используемых в повседневной речи, образно отождествляет абстрактный объект с другим объектом, который можно постигнуть непосредственно чувствами. Хотя это и является не необходимой чертой метафорического языка, а просто следствием того, что конкретное, как правило, нам более привычно, чем абстрактное. Когда метафоры имеют целью объяснение чего-то менее известного путем сравнения его с хорошо знакомым, в значительной степени они заключаются в отождествлении чего-то абстрактного с хорошо знакомым конкретным. Отличительная черта нашего случая состоит в том, что он является попыткой разъяснить сложную ситуацию обращением к аналогии, взятой из раздела высшей математики, теории вероятности. Так уж сложилось, что эта математическая дисциплина является более популярной, чем анализ эпистемологической природы понимания.

Бесполезно применять критерии логики в критике метафорического языка. Аналогии и метафоры всегда несовершенны и логически неудовлетворительны. Обычно ищут лежащую в их основе tertium comparationis*. Но даже это недопустимо в отношении той метафоры, с которой мы имеем дело. Поскольку сравнение базируется на концепции, которая сама по себе ошибочна в самой структуре вычисления вероятности, а именно на ошибке игрока. В основе утверждения о том, что шансы Рузвельта составляют 9:1, лежит идея о том, что положение Рузвельта в отношении приближающихся выборов равносильно положению человека, владеющего 90% билетов, относительно главного приза. Подразумевается, что отношение 9:1 сообщает нам что-то существенное об исходе уникального события, которым мы интересуемся. Нет нужды повторять, что эта идея ошибочна.

Недопустимо также прибегать к теории вероятности, имея дело с гипотезами в области естественных наук. Гипотеза суть пробное объяснение, осознанно основанное на логически недостаточных аргументах. Относительно них можно утверждать только следующее: Гипотеза противоречит или не противоречит либо логическим принципам, либо фактам, экспериментально установленным и считающимся истинными. В первом случае она состоятельна, во втором случае на данной стадии нашего экспериментального знания несостоятельна. (Сила личной убежденности чисто субъективна.) Ни вероятность частоты, ни историческое понимание не имеют к этому вопросу никакого отношения.

Термин гипотеза применительно к определенным способам понимания используется неправильно. Если историк утверждает, что в падении династии Романовых значимую роль играет факт ее немецкого происхождения, он не выдвигает гипотезу. Факты, на которых он основывает свое понимание, не подлежат сомнению. В России существует широко распространенная враждебность в отношении немцев, а царствующая ветвь дома Романовых, имевшая двухсотлетнюю историю браков с потомками семей немецкого происхождения, считалась многими русскими онемеченной семьей [39], даже теми, кто предполагал, что император Павел не был сыном Петра III. Но остаются вопросы, какое отношение эти факты имеют к цепи событий, которые привели к свержению династии. Эта проблема не допускает иного разъяснения, чем то, которое обеспечивается пониманием.

6. Пари, азартные ставки и игры

Пари это обязательство поставить деньги или что-либо иное против другого человека на результат события, об исходе которого нам известно только то, что можно узнать на основе понимания. Так, люди могут заключать пари на результат приближающихся выборов или теннисного матча. Они могут заключить пари о том, чье фактическое утверждение верно, а чье нет.

Азартная ставка это обязательство поставить деньги или что-либо иное против другого человека на результат события, о котором мы знаем только то, что нам известно на основе знания о поведении целого класса.

Иногда пари и азартная ставка сочетаются. Исход скачек зависит и от деятельности людей владельцев лошадей, тренеров и жокеев, и от нечеловеческих факторов качеств лошади. Большая часть играющих на бегах просто азартные игроки. Но эксперты считают, что посредством понимания вовлеченных в это людей им становится известно кое-что еще; если этот фактор оказывает влияние на их решения, то они участвуют в пари. Далее, они претендуют на знание лошадей; они делают прогнозы на основании знания поведения классов лошадей, к которым приписывают лошадей, участвующих в соревновании. Здесь они азартные игроки.

В последующих главах этой книги рассматриваются методы, которые используются в деловой жизни для урегулирования проблемы неопределенности будущего. На этом этапе следует сделать только одно замечание.

Участие в играх может быть либо целью, либо средством. Это цель для людей, которые жаждут возбуждения и переживаний, доставляемых им превратностями игры, или тех, кто тешит свое самолюбие, демонстрируя свои навыки и превосходство, играя в игры, где требуется хитрость и компетентность. Это средство для профессионалов, которые, выигрывая, зарабатывают деньги.

Участие в играх, таким образом, может быть названо деятельностью. Но недопустимо переворачивать это утверждение и называть любую деятельность игрой или изучать любую деятельность, как если бы это была игра. Непосредственная цель игры заключается в нанесении поражения партнеру в соответствии с правилами игры. Это является специфическим и особым видом деятельности. Большая часть действий не ставит целью нанести кому-либо поражение или причинить ущерб. Они нацелены на улучшение условий существования. Может получиться, что эти улучшения будут достигнуты за счет других людей. Но так бывает далеко не всегда. Мягко говоря, так бывает далеко не всегда в процессе функционирования общественной системы, основанной на разделении труда.

Не существует ни малейшей аналогии между участием в играх и занятием коммерческой деятельностью в рыночном обществе. Карточный игрок выигрывает деньги, перехитрив своего противника. Коммерсант делает деньги, снабжая потребителей товарами, которые они хотят приобрести. Может существовать аналогия между стратегиями карточного игрока и мошенника. Тот, кто воспринимает коммерческую деятельность как надувательство, идет по ложному пути.

Отличительная черта игр противостояние двух или более участников или групп участников[Пасьянс это не игра для одного участника, а времяпрепровождение, средство развеять скуку. Он определенно не является подобием того, что происходит в коммунистическом обществе, как это утверждают Джон фон Нейман и Оскар Моргенштерн (Theory of Games and Economic Behavior. Princеton, 1944. Р. 86; см. также фон Нейман Д., Моргенштерн О. Теория игр и экономическое поведение. М.: Наука, 1970. С. 112. Упоминание о коммунистическом опыте в переводе опущено).]. Отличительной чертой ведения экономической деятельности в обществе, т.е. в рамках порядка, основанного на разделении труда, является согласованность устремлений его членов. Как только они начинают враждовать друг с другом, возникает тенденция дезинтеграции общества.

В рыночной экономике конкуренция не подразумевает противостояния в том смысле, в котором этот термин применяется к враждебному столкновению несовместимых интересов. Правда, конкуренция может иногда или часто вызывать в конкурентах злобу и ненависть, сопровождающиеся намерением причинить зло другим людям. Поэтому психологи часто склонны смешивать конкуренцию с боем. Но праксиологи должны остерегаться таких искусственных и дезориентирующих двусмысленностей. C их точки зрения, существует фундаментальное различие между каталлактической конкуренцией и боем. Конкуренты стремятся к совершенству и преимуществу достоинств в рамках системы взаимного сотрудничества. Функция конкуренции состоит в том, чтобы поместить каждого члена общественной системы на то место, где он лучше всего может служить всему обществу и всем его членам. Это метод отбора наиболее способных людей для каждой операции. Там, где присутствует общественное сотрудничество, должен производиться определенный отбор. Конкуренции нет только там, где распределение задач между индивидами осуществляется исключительно решениями диктатора, а те, кого это касается, не помогают в этом диктатору и не стараются продемонстрировать собственные достоинства и способности.

По ходу нашего исследования мы должны будем рассмотреть функции конкуренции ниже[См. с. 259262.]. Здесь необходимо только подчеркнуть, что применение к проблемам взаимного сотрудничества, существующего в обществе, терминологии взаимного истребления вводит в заблуждение. Военные термины не годятся для описания деловых операций. Например, разговоры о завоевании рынка являются неудачной метафорой. Нет никакого завоевания в том, что одна фирма предлагает лучшую и более дешевую продукцию по сравнению с конкурентами. В деловых операциях стратегия присутствует только в метафорическом смысле.

7. Праксиологическое предсказание

Праксиологическое знание позволяет предсказывать исход различных видов действий с аподиктической достоверностью. Разумеется, такие предсказания не могут содержать ничего относящегося к количественным вопросам. В сфере человеческой деятельности количественные проблемы поддаются разъяснению только путем понимания.

Как будет показано ниже, мы можем предсказать, что при прочих равных условиях падение спроса на а приведет к снижению цены а. Но мы не можем предсказать степень этого снижения. Ответ на этот вопрос можно получить только путем понимания.

Именно в игнорировании отсутствия постоянных связей между тем, что мы называем экономическими величинами, заключается коренной недостаток любого количественного подхода к экономическим проблемам. В меновых отношениях между различными товарами нет ни постоянства, ни непрерывности. Любая новая информация приводит к перестройке всей структуры цен. Пытаясь понять, что происходит в головах людей, понимание может приблизиться к проблеме предсказания обстоятельств будущего. Мы можем называть эти методы недостаточными, а позитивисты могут презрительно насмехаться над ними. Но эти произвольные оценки не должны и не могут затушевать тот факт, что понимание является единственным методом, позволяющим справиться с неопределенностью будущих условий.


Часть вторая. ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ В ОБЩЕСТВЕ

VII. ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ В МИРЕ

1. Закон предельной полезности

Деятельность сортирует и ранжирует; изначально она знает только порядковые, а не количественные числительные. Но внешний мир, к которому действующий человек должен приспосабливать свое поведение, это мир количественной определенности. В данном мире существуют количественные связи между причиной и следствием. В противном случае, если бы определенные вещи могли приносить неограниченную пользу, в них никогда не было бы недостатка и они не считались бы средствами.

Действующий человек ценит вещи как средства за устранение ощущаемого им беспокойства. С точки зрения естественных наук разнообразные события, которые приводят к удовлетворению человеческих нужд, представляются сильно отличающимися друг от друга. Действующий человек видит в этих событиях примерно одно и то же. Оценивая весьма различные состояния удовлетворения и средства их достижения, человек упорядочивает все вещи на одной шкале и видит в них только их роль в увеличении своего удовлетворения. Удовлетворение, получаемое от пищи, и удовлетворение, получаемое от наслаждения произведением искусства, оцениваются действующим человеком как более или менее насущные нужды; оценка ценности и деятельность помещают их на одну шкалу более желанного и менее желанного. Изначально для действующего человека не существует ничего, кроме различных степеней значимости и насущности относительно его собственного благополучия.

Количество и качество являются категориями внешнего мира. Они приобретают важность и значение для деятельности лишь косвенно. Поскольку любая вещь может дать лишь ограниченный эффект, некоторые вещи считаются редкими и трактуются как средства. Так как действия, которые способны произвести вещи, различны, действующий человек разграничивает различные классы вещей. Поскольку средства в одинаковом количестве и одного качества всегда производят одинаковое количество действия одного качества, деятельность не делает различий между конкретными определенными количествами однородных средств. Однако это не означает, что она приписывает одинаковую ценность разным частям запаса однородных средств. Каждая часть оценивается отдельно. На шкале ценности каждой части назначается свой ранг. Но порядки рангов могут чередоваться ad libitum* между различными частями одинаковой величины.

Если действующему человеку нужно сделать выбор между двумя или большим количеством средств различных классов, он сортирует индивидуальные части каждого из них. Он назначает каждой части свой особый ранг. При этом ему не нужно разным частям одного средства обязательно назначать ранги, непосредственно следующие один за другим.

Назначение порядка рангов посредством оценки производится только в деятельности и на протяжении деятельности. Насколько велики части, которым назначается один порядок ранга, зависит от индивидуальных и уникальных обстоятельств, в которых действует человек в каждом случае. Деятельность не пользуется физическими или метафизическими единицами измерений, ценность которых определяется абстрактно-академичным образом; она всегда сталкивается с альтернативными вариантами, между которыми делает выбор. Выбор всегда делается между определенными количествами средств. Минимальное количество, которое может быть объектом такого решения, можно назвать единицей. Однако следует остерегаться ошибочного предположения, что оценка ценности суммы таких единиц получается из оценки ценности этих единиц.

Человек имеет пять единиц товара а и три единицы товара b. Он присваивает единицам товара а порядковые ранги 1, 2, 4, 7 и 8, единицам товара b порядковые ранги 3, 5 и 6. Это означает: если он должен выбирать между двумя единицами а и двумя единицами b, то предпочтет потерять две единицы а, а не две единицы b. Но если он должен выбирать между тремя единицами а и двумя единицами b, то предпочтет потерять две единицы b, а не три единицы а. При оценке соединения нескольких единиц в расчет всегда берется только полезность этого соединения в целом, т.е. зависящее от него приращение благосостояния, или, что то же самое, уменьшение благосостояния, к которому может привести его потеря. Никаких действий арифметики здесь нет ни сложения, ни умножения; есть оценка полезности, зависящая от количества имеющихся единиц, их соединения и запаса.

Полезность в этом контексте означает просто каузальную значимость для устранения ощущаемого беспокойства. Действующий человек считает, что услуги, которые могут оказать вещи, способны улучшить его благосостояние, и называет это полезностью этих вещей. Для праксиологии термин полезность равнозначен важности, присваиваемой вещи на основании убеждения в том, что он может устранить беспокойство. Праксиологическое понятие полезности (субъективной потребительной ценности по терминологии ранних экономистов австрийской школы) должно быть четко отграничено от технологического понятия полезности (объективной потребительной ценности по терминологии тех же экономистов). В объективном смысле потребительная ценность есть отношение между вещью и результатом, который она способна произвести.

Когда люди используют такие термины, как теплотворная способность и энергетическая ценность угля, они обращаются именно к объективной потребительной ценности. Субъективная потребительная ценность не всегда основывается на объективной потребительной ценности. Существуют вещи, которым субъективная потребительная ценность присваивается, поскольку люди ошибочно считают, что они могут дать желаемый эффект. С другой стороны, существуют вещи, которые способны произвести желаемый эффект, но им не присваивается никакой потребительной ценности, потому что люди не знают об этом.

Давайте бросим взгляд на состояние экономической мысли накануне разработки современной теории ценности Карлом Менгером, Уильямом Стенли Джевонсом и Леоном Вальрасом. Каждый, кто хотел бы создать элементарную теорию ценности и цен, сначала должен был подумать о полезности. В самом деле, нет ничего более правдоподобного, чем предположить, что вещи ценятся в соответствии с их полезностью. Но потом появляется трудность, составившая для старых экономистов проблему, которую они не смогли разрешить. Они заметили, что вещи, чья полезность больше, ценятся меньше, чем вещи с меньшей полезностью. Железо менее ценно, чем золото. Этот факт кажется несовместимым с теорией ценности и цен, основанной на концепции полезности и потребительной ценности. Экономисты посчитали, что должны отказаться от такой теории, и попытались объяснить феномены ценности и рыночного обмена другими теориями.

Только потом экономисты обнаружили, что кажущийся парадокс был результатом неверной формулировки самой проблемы. Оценки и акты выбора, отражающиеся в рыночных отношениях обмена, относятся не к золоту и железу. Действующему человеку не приходится делать выбор между всем золотом и всем железом. Он делает свой выбор в определенное время в конкретном месте и в конкретных обстоятельствах между строго ограниченным количеством золота и строго ограниченным количеством железа. Его решение о выборе между 100 унциями золота и 100 т железа никак не зависит от решения, которое он бы принял в крайне невероятной ситуации выбора между всем золотом и всем железом. В реальной ситуации выбора в расчет берется только следующее: будет ли в данных условиях, по его мнению, прямое удовлетворение от 100 унций золота больше или меньше прямого или косвенного удовлетворения от 100 т железа. Он не формулирует академических или философских оценок относительно абсолютной ценности золота и железа; он не определяет, что более важно для человечества золото или железо; он не разглагольствует подобно авторам книг по философии истории или этическим принципам. Он просто делает выбор между двумя состояниями удовлетворения, которые он не может получить одновременно.

Предпочтение и отклонение, а также акты выбора и принимаемые решения, в которых они реализуются, не являются актами измерения. Деятельность не измеряет полезность или ценность; она выбирает между альтернативными вариантами. Не существует абстрактной проблемы совокупной полезности или совокупной ценности[Важно отметить, что эта глава рассматривает не цены или рыночную ценность, а субъективную потребительную ценность. Cм. гл. XVI.]. Нет рациональной процедуры, которая вела бы от оценки определенного количества или числа вещей к определению ценности большего или меньшего количества или числа. Не существует способов подсчета совокупной ценности запаса, если известны только ценности его частей. Отсутствуют способы установления ценности части запаса, если известна только ценность совокупного запаса. В мире ценности и оценок нет арифметических действий; вычисления ценности не существует. Оценка совокупного запаса из двух предметов может отличаться от оценки частей этого запаса. Человек, имеющий семь коров и семь лошадей, может ценить одну лошадь выше, чем одну корову, и когда встанет перед выбором, предпочтет отказаться от одной коровы, а не от одной лошади. Но в то же время, если ему придется выбирать между всем запасом лошадей и всем запасом коров, этот же человек может предпочесть оставить коров и отказаться от лошадей. Понятия совокупной полезности и совокупной ценности бессмысленны, если не применяются в ситуации, где люди должны делать выбор между совокупными запасами. Вопрос о том, что более полезно и ценно золото как таковое или железо как таковое, имеет смысл только в ситуации, где человечеству или какой-либо изолированной части человечества предстоит выбирать между всем имеющимся золотом и всем имеющимся железом.

Субъективная оценка относится только к запасу, с которым связан конкретный акт выбора. Запас ex definitione* всегда состоит из однородных частей, каждая из которых способна оказывать одни и те же услуги и быть замененной любой другой частью. Поэтому для акта выбора несущественно какая именно часть является его объектом. Все части единицы имеющегося запаса считаются равно полезными и ценными, если возникает необходимость отказаться от одной из них. Если запас уменьшился в результате утраты одной единицы, действующий человек должен заново решать как использовать разные единицы оставшегося запаса. Очевидно, что меньший запас не способен оказать всех тех услуг, которые мог оказать больший запас. То применение разных единиц, которое в новых условиях более не обеспечивается, было, по мнению действующего человека, наименее насущным применением из тех, которые были назначены разным единицам большего запаса. Удовлетворение, которое он получает от использования одной единицы по этому назначению, было наименьшим среди удовлетворений, приносимых ему единицами большего запаса. Именно ценность этого предельного удовлетворения и составляет предмет решения, когда встает вопрос об отказе от одной единицы совокупного запаса. Сталкиваясь с проблемой приписывания ценности одной единице однородного запаса, человек принимает решение исходя из ценности наименее важного применения, которое он находит для единиц совокупного запаса; он принимает решение исходя из предельной полезности.

Если человек сталкивается с альтернативой, отказаться ему от одной единицы запаса а или одной единицы запаса b, он не сравнивает совокупную ценность своего совокупного запаса а с совокупной ценностью своего совокупного запаса b. Он сравнивает предельные ценности а и b. Несмотря на то что он может оценивать совокупную ценность запаса а выше, чем совокупную ценность запаса b, предельная ценность b может быть выше, чем предельная ценность а.

Эта же логика рассуждений применима и для проблемы увеличения имеющегося запаса любого товара путем дополнительного приобретения определенного числа единиц.

Для описания этих фактов экономической теории нет необходимости применять терминологию психологии. Нет нужды прибегать и к психологическим объяснениям и аргументам для их доказательства. Если мы говорим, что акты выбора зависят не от ценности, присвоенной целому классу потребностей, а от ценности, присвоенной конкретным потребностям безотносительно к классу, к которому они могут быть причислены, то мы ничего не добавляем к нашему знанию и не находим причину этого в каком-либо лучше известном и более общем знании. Эта формулировка в терминах классов потребностей становится объяснимой, как только мы вспомним ту роль, которую в истории экономической мысли сыграл мнимый парадокс ценности. Карл Менгер и Бём-Баверк были вынуждены воспользоваться термином класс потребностей для того, чтобы опровергнуть возражения, выдвинутые теми, кто считал, что хлеб как таковой более ценен, чем шелк, поскольку класс потребность в пище более важен, чем класс потребность в роскошной одежде[См.: Менгер К. Основания политической экономии//Австрийская школа в политэкономии: К. Менгер, Е. Бем-Баверк, Ф. Визер. М.: Экономика, 1992. С. 102; B??ц??hm-Bawerk. Kapital und Kapitalzins. 3d ed. Innsbruk, 1909. Pt. II. Р. 237 ff.]. Сегодня понятие класс потребностей абсолютно излишне. Оно не имеет никакого значения для деятельности, а следовательно, и для теории ценности; более того, оно способно приводить к ошибкам и вносить путаницу. Создание концепций и классификаций суть инструменты мысли; они приобретают значение и смысл только в контексте использующих их теорий[В мире нет классов. Классификацией явлений занимается наш разум с целью организовать наше знание. Вопрос о том, соответствует ли этой цели определенный метод классификации явлений или нет, отличается от вопроса о том, возможно ли это логически или нет.]. Бессмысленно группировать различные потребности в классы потребностей для того, чтобы установить, что такая классификация бесполезна для теории ценности.

Закон предельной полезности и убывающей предельной ценности не зависит от госсеновского закона насыщения потребностей (первый закон Госсена). Обсуждая предельную полезность, мы не рассматриваем ни чувственное наслаждение, ни насыщение и сытость. Давая следующее определение, мы не покидаем сферы праксиологических рассуждений: способ применения единицы однородного запаса, который человек реализует, если его запас составляет n единиц, но не реализует, если при прочих равных условиях его запас составляет лишь n  1 единиц, мы называем наименее насущным применением или предельным применением, а полезность, извлекаемую из него, предельной. Для того чтобы получить это знание, мы не нуждаемся ни в каком физиологическом или психологическом опыте, знании или рассуждении. Оно с необходимостью следует из нашего предположения, что люди действуют (выбирают) и что в первом случае действующий человек имеет n единиц однородного запаса, а во втором случае n  1 единиц. При этих условиях никакой другой результат немыслим. Наше утверждение формально и априорно и не зависит ни от какого опыта.

Есть только две альтернативы. Существуют или нет промежуточные ступени между ощущаемым беспокойством, которое побуждает человека действовать, и состоянием, в котором не может быть никакой деятельности (то ли потому, что достигнуто состояние полного удовлетворения, то ли потому, что человек не способен далее улучшать свои условия). Во втором случае возможно только одно действие; как только это действие завершится, будет достигнуто состояние, в котором не будет возможно никакое дальнейшее действие. Это явно несовместимо с нашим предположением о существовании деятельности; этот случай далее не заключает в себе общих условий, подразумеваемых в категории деятельности. Остается только первый случай. Но существуют различные степени ассимптотического приближения к состоянию, в котором невозможна никакая дальнейшая деятельность. Таким образом, закон предельной полезности уже заключен в категории деятельности. Это не что иное, как переворачивание утверждения: то, что приносит большее удовлетворение, предпочитается тому, что дает меньшее удовлетворение. Если имеющийся запас увеличивается с n  1 единиц до n единиц, приращение может быть использовано только для устранения менее настоятельной или менее болезненной, чем наименее настоятельная или наименее болезненная среди тех потребностей, которые могут быть устранены посредством запаса n  1.

Закон предельной полезности относится не к объективной, а к субъективной потребительной ценности. Она имеет дело не с физической или химической способностью вещей вызывать определенные последствия вообще, а с их отношением к благополучию человека, как он сам видит его на основе сложившегося моментального состояния своих дел. Она имеет дело не с ценностью предметов, а с ценностью услуг, которые человек ожидает от них получить.

Если бы мы считали, что предельная полезность относится к вещам и их объективной потребительной ценности, нам пришлось бы предположить, что предельная полезность может как увеличиваться, так и уменьшаться с увеличением количества имеющихся единиц. Может оказаться, что применение некоторого минимального количества n единиц блага a может принести удовлетворение, которое считается более ценным, чем услуги, ожидаемые от блага b. Но если запас а меньше n, то а может быть использовано лишь по другому назначению, которое считается менее ценным, чем назначение b. Тогда увеличение количества а с n  1 единиц до n единиц  приведет к увеличению  ценности, присвоенной одной единице а. Человек, имеющий 100 бревен, может построить дом, который защитит его от дождя лучше, чем плащ. Если бревен значительно меньше 100, то он может лишь соорудить настил, который защитит его от сырой земли. Как владелец 95 бревен он будет готов отказаться от плаща, чтобы получить недостающие 5 бревен. Если у него будет 10 бревен, то он не откажется от плаща даже за 100 бревен. Человек, накопивший 100 дол., может не захотеть  выполнять некоторую  работу  за  вознаграждение в 200 дол.  Но если у него есть  2000 дол.  и  он жаждет приобрести неделимое благо, которое невозможно купить менее чем за 2100 дол., то он будет готов выполнить эту работу за 100 дол. Все изложенное выше согласуется с надлежащим образом сформулированным законом предельной полезности, в соответствии с которым ценность зависит от полезности ожидаемых услуг. Закона возрастающей предельной полезности не существует.

Закон предельной полезности нельзя путать ни с доктриной измерения жребия Бернулли, ни с законом ВебераФехнера [40]. По сути дела, вкладом Бернулли был широко известный и никем не оспариваемый факт, что люди стремятся удовлетворить более настоятельные потребности, прежде чем они удовлетворяют менее настоятельные, и что богатый человек в состоянии лучше обеспечить свои потребности, чем бедный. Но все следствия, которые Бернулли вывел из этого трюизма, являются ошибочными. Он разработал математическую теорию о том, что приращение удовлетворения  уменьшается  с увеличением общего богатства человека. Как он утверждает, весьма вероятно, что для человека с доходом 5000 дукатов один дукат значит не более чем полдуката для человека с доходом 2500 дукатов. Это просто фантастично. Давайте не будем обращать внимания на возражение, что, помимо совершенно произвольных, других методов сравнения оценок разных людей не существует. Метод Бернулли также не годится для оценок одного и того же индивида с разными величинами дохода. Он не понял, что в этой ситуации можно было бы сказать только одно: при увеличивающемся доходе каждое новое приращение используется для удовлетворения потребности менее настоятельной, чем наименее настоятельная потребность, удовлетворенная, прежде чем произошло это приращение. Он не понял, что в процессе оценивания, выбора и деятельности присутствует не измерение и установление эквивалентности, а ранжирование, т.е. предпочтение и отклонение[См.: Бернулли Д. Опыт новой теории измерения жребия//Теория потребительского поведения и спроса. СПб.: Экономическая школа, 1993. С. 1127.]. Поэтому ни Бернулли, ни математикам и экономистам, которые восприняли его логику рассуждений, не удалось разрешить парадокс ценности.

Ошибки,  состоящие в смешении психофизического закона ВебераФехнера и субъективной теории ценности, уже подвергались критике Максом Вебером. Конечно, Макс Вебер не был достаточно знаком с экономической теорией и испытывал слишком сильное влияние историзма, чтобы глубоко проникнуть в основы экономической мысли. Однако гениальная интуиция подсказала ему путь к правильному решению. Теория предельной полезности, говорит он, подтверждается не психологически, а скорее если применить эпистемологический термин прагматически, т.е. с использованием категорий цели и средства[Сf. Weber M. Gesammelte Aufs??д??tze zur Wissenschaftslehre. T??ь??bingen, 1922. Р. 372; also p. 149. То, как термин прагматический употребляется Вебером, конечно, способно привести к путанице. Его нецелесообразно применять нигде, кроме философии прагматизма. Если бы Веберу был знаком термин праксиология, он, вероятно, употребил бы его.].

Если человек, желая устранить патологическое состояние, принимает определенное количество лекарства, то принятие многократной дозы не приведет к лучшему результату. Добавка или вовсе не окажет никакого влияния на фоне эффекта необходимой дозы, оптимума, или даст отрицательный эффект. То же самое верно и для любого вида удовлетворения, хотя оптимум часто достигается только применением большой дозы, а граница, за которой дальнейшие приращения производят отрицательный эффект, находится далеко. Так происходит потому, что наш мир является миром причинности и количественных связей между причиной и следствием. Тот, кто желает устранить беспокойство, вызванное проживанием в комнате при температуре 2°С, будет стремиться обогреть комнату до температуры 1821°С. Это не имеет ничего общего с законом ВебераФехнера, поскольку он не стремится к температуре 80 или 150°С. Ничего общего это не имеет и с психологией. Все, что психология может сделать для объяснения такого факта, это установить в качестве конечной данности, что человек, как правило, предпочитает смерти и болезни сохранение жизни и здоровья. Для праксиологии важно только то, что человек делает выбор между альтернативными вариантами. А тот факт, что человек оказывается на распутье, что он должен выбирать и выбирает, является, не считая других обстоятельств, следствием того, что он живет именно в количественном мире, а не в мире, в котором количество отсутствует и который человеческий разум не способен даже представить.

Смешение предельной полезности и закона ВебераФехнера происходит из-за ошибочной сосредоточенности только на средствах достижения удовлетворения, а не на самом удовлетворении. Если бы в фокусе оказалось удовлетворение, то никогда не была бы воспринята абсурдная идея объяснения формы желания тепла путем ссылки на уменьшающуюся интенсивность ощущения последовательных приращений интенсивности раздражений. То, что средний человек не жаждет повышения температуры воздуха в своей спальне до 50°С, не имеет никакого отношения к интенсивности ощущения тепла. То, что человек не нагревает свою комнату до той же температуры, что и другие нормальные люди, и до которой он сам бы, вероятно, нагрел бы ее, если бы не хотел купить новый костюм или присутствовать при исполнении симфонии Бетховена, невозможно объяснить методами естественных наук. Объективными и доступными для изучения методами естественных наук являются только проблемы объективной потребительной ценности; оценка объективной потребительной ценности действующим человеком совсем другое дело.

2. Закон отдачи

Количественная определенность результата, вызванного экономическим благом, относительно благ первого порядка (потребительских благ) означает следующее: количество причины а приносит однократно или по частям в течение определенного промежутка времени количество а результата. Относительно благ более высоких порядков (благ производственного назначения) это означает: количество причины b дает количество b результата при условии, что комплиментарная причина с приведет к количеству g результата; лишь вместе результаты b и g дадут количество р блага первого порядка D. В этом случае существуют три количества: b и с двух комплиментарных благ B и C и р продукта D.

При постоянном b мы называем ценность с, которая приводит к наивысшей ценности p/c, оптимумом. Если к наивысшей ценности p/c приводят несколько ценностей с, то мы называем это оптимумом, который приводит также к наивысшей ценности р. Если два комплиментарных блага применяются в оптимальном соотношении, то оба они дадут максимальный объем производства; их производительная сила, их объективная потребительная ценность будут использованы полностью; ни одна их часть не будет потрачена впустую. Если мы отклонимся от оптимальной комбинации, увеличив количество С без изменения количества В, отдача, как правило, увеличится, но не пропорционально увеличению количества С. Если путем увеличения  только одного  комплиментарного  фактора вообще возможно  увеличить отдачу с р до р1, а именно, заменяя c на сх, при х >> 1, то при любых обстоятельствах мы имеем р1 >> p и p1c << pcx. Если было бы возможно компенсировать любое увеличение b соответствующим увеличением c так, чтобы р осталось неизменным, то физическая производительная сила В была бы неограниченной и В не считалось бы редким и экономическим благом. Для действующего человека тогда была бы неважна величина запаса В. Даже бесконечно малого количества В было бы достаточно для производства любого количества D при условии, что запас С достаточно велик. С другой стороны, увеличение количества В не могло бы увеличить выпуск D, если запас С не увеличится. Общая отдача процесса будет вменена С; В не сможет быть экономическим благом. Такие неограниченные услуги оказывает, например, знание о причинных связях. Формула, рецепт, который учит нас как приготовить кофе, при условии, что это известно, оказывает неограниченные услуги. Он ничего не теряет от своей способности производить, как бы часто не использовался, его производительная сила неистощима, поэтому он не является экономическим благом. Действующий человек никогда не оказывается в ситуации, когда ему приходится выбирать между потребительной ценностью известной формулы и любой другой полезной вещью.

Закон отдачи утверждает, что существует оптимум для комбинации экономических благ высшего порядка (факторов производства). При отклонении от данного оптимума путем увеличения затрат только одного из факторов физический выпуск или не увеличится вообще, или возрастет по крайней мере не в том отношении, в каком увеличились затраты. Этот закон, как было показано выше, подразумевается тем, что количественная определенность результата, вызванного экономическим благом, является необходимым условием его существования как экономического блага.

Все, чему учит закон отдачи, называемый законом убывающей отдачи, состоит в том, что существует такая оптимальная комбинация. Есть много проблем, на которые он не дает никакого ответа и которые могут быть решены только апостериори опытным путем.

Если результат, производимый одним из комплиментарных факторов, неделим, то оптимумом является единственная комбинация, которая и приводит к выпуску, являющемуся целью. Чтобы покрасить отрез шерстяной ткани в определенный оттенок, необходимо определенное количество краски. Большее или меньшее количество не даст необходимого результата. Тот, кто имеет избыток красящих веществ, должен оставить некоторую их часть неиспользованной. Тот, кто имеет недостаточное количество, может покрасить только часть отреза. Убывающая отдача в этом случае ведет к полной бесполезности дополнительных количеств, которые даже не могут быть использованы, так как исказят замысел.

В других случаях требуется определенный минимум для производства минимального эффекта. Между минимальным и оптимальным результатами существует определенное поле, в пределах которого увеличивающиеся порции приводят или к пропорциональному возрастанию эффекта, или к увеличению в большей степени. Для того чтобы запустить машину, требуется определенный минимум смазки. Улучшится ли работа машины при увеличении количества смазки сверх этого минимума пропорционально этому увеличению или в большей степени, можно установить только на основе технологического опыта.

Закон отдачи не дает ответа на следующие вопросы: 1. Является ли оптимальная  порция единственной, способной дать искомый результат? 2. Существует ли строгий предел, сверх которого любое увеличение количества переменного фактора бесполезно? 3. Пропорционально ли удельному выпуску на единицу переменного фактора уменьшение выпуска, вызванное постепенным отклонением от оптимума, и увеличение выпуска, вызванное постепенным приближением к оптимуму? Все это можно узнать только из опыта. Но сам закон отдачи, т.е. то, что должна существовать такая оптимальная комбинация, действителен априори.

Закон народонаселения Мальтуса [41] и понятия абсолютной перенаселенности, недостаточной населенности и оптимальной населенности, полученные на его основе, являются применением закона отдачи к специальной проблеме. Они имеют дело с изменениями в предложении человеческого труда при равенстве остальных факторов. Желая из политических соображений опровергнуть закон Мальтуса, люди страстно, но с помощью ложных аргументов борются против закона отдачи, который случайно они знают только как закон убывающей отдачи капитала и труда на земле. Сегодня мы можем не обращать внимания на эти необоснованные протесты. Закон отдачи не ограничен использованием комплиментарных факторов на земле. Попытки опровергнуть или доказать его действие историческими и экспериментальными исследованиями сельскохозяйственного производства настолько же излишни, насколько напрасны. Тот, кто желает опровергнуть этот закон, должен объяснить, почему люди готовы платить за землю. Если бы закон был недействителен, фермер никогда бы не задумывался о расширении размера своей фермы. Он был бы в состоянии бесконечно умножать отдачу любого кусочка почвы умножением затрат капитала и труда.

Некоторые считали, что в то время как в сельскохозяйственном производстве действует закон убывающей отдачи, в обрабатывающей промышленности преобладает закон возрастающей отдачи. Потребовалось много времени на осознание того, что закон отдачи в равной степени относится ко всем отраслям производства. Ошибочно противопоставлять сельское хозяйство и обрабатывающую промышленность относительно действия этого закона. То, что называется терминологически нерационально и даже дезориентирующе законом возрастающей отдачи, не что иное, как  обращение  закона  убывающей  отдачи,  неудовлетворительная формулировка  закона  отдачи.  По  мере  приближения  к  оптимальной комбинации путем увеличения количества только одного фактора, при том, что количество остальных факторов остается без изменения, отдача на единицу переменного фактора увеличивается или пропорционально увеличению, или в большей степени. Машина, на которой работают двое рабочих, может произвести р; трое рабочих на ней могут произвести 3р; четверо 6р; пятеро 7р; шестеро также больше 7р. Здесь использование труда четырех рабочих обеспечивает оптимальную отдачу на одного рабочего, а именно 6/4 р, в то время как при других  комбинациях отдача на человека составляет соответственноi 1/2 p, p, 7/5 p и 7/6 p. Если вместо двух рабочих использовать троих или четверых, то отдача возрастает в большей степени, чем отношение количества рабочих; она возрастает не в пропорции 2:3:4, а в пропорции 1:3:6. Мы имеем возрастающую отдачу на одного рабочего. Но это не что иное, как оборотная сторона закона убывающей отдачи.

Если завод отклоняется от оптимальной комбинации применяемых факторов, он является менее эффективным, чем завод или предприятие, у которого отклонение от оптимума меньше. И в сельском хозяйстве, и в обрабатывающей промышленности многие факторы производства не являются абсолютно делимыми. Особенно в обрабатывающей промышленности почти всегда легче достигнуть оптимальной комбинации путем увеличения размеров завода или предприятия, чем путем ограничения его размеров. Если наименьшая единица одного или нескольких факторов слишком велика, чтобы найти оптимальное применение на малом или среднем заводе или предприятии, единственный путь достигнуть оптимума это увеличить размер агрегата. Именно этим объясняется преимущество крупномасштабного производства. Важность этой проблемы будет показана ниже при обсуждении вопросов учета издержек.

3. Человеческий труд как средство

Трудом называется применение в качестве средства физиологических функций и проявлений человеческой жизни. Проявление потенциальных возможностей человеческой энергии и жизненных процессов, которые человек не использует для достижения внешних целей, отличных от простого течения этих процессов и от той физиологической роли, которую они играют в биологическом поддержании его жизненной структуры, не является трудом; это просто жизнь. Человек работает, если использует свои силы и способности как средство для устранения беспокойства и заменяет процесс спонтанной и беззаботной разрядки нервного напряжения и способностей целенаправленным использованием своей жизненной энергии. Труд сам по себе есть средство, а не цель.

Человек может потратить только ограниченное количество энергии, а каждая единица труда может дать лишь ограниченный эффект. В противном случае человеческий труд имелся бы в изобилии; он не был бы редок и не считался бы средством для устранения беспокойства и в качестве такового не расходовался бы неэкономно.

В мире, где труд экономится только ввиду того, что его наличного количества недостаточно для достижения результата, относительно которого он может быть использован как средство, имеющийся запас труда будет равен всему количеству труда, которое способны затратить все люди вместе. В таком мире каждый будет стремиться работать до полного исчерпания своей кратковременной работоспособности. Время, которое не требуется на восстановление и возобновление работоспособности, израсходованной предшествующим трудом, будет полностью посвящено работе. Любое недоиспользование работоспособности будет считаться потерей. Выполняя больше работы, можно повысить свое благосостояние. Та часть имеющегося потенциала, которая остается неиспользованной, будет расцениваться как утрата благосостояния, которую нельзя компенсировать никаким соответствующим повышением благосостояния. Само понятие лени было бы неизвестно. Никто бы не думал: я мог бы сделать то-то и то-то, но это того не стоит; это не окупается; я лучше предпочту досуг. Каждый рассматривал бы всю свою работоспособность как запас фактора производства, который он стремился бы использовать полностью. Любая возможность малейшего увеличения благосостояния считалась бы достаточным стимулом для работы, если в данное мгновение не нашлось бы более выгодного использования данного количества труда.

В нашем мире положение вещей иное. Затраты труда считаются в тягость. Не работать считается более привлекательным, чем работать. Досуг при прочих равных условиях предпочитается тяжелому труду. Люди работают только в том случае, если ценят отдачу от труда выше, чем уменьшение удовлетворения, вызванного сокращением досуга. Работа подразумевает отрицательную полезность.

Психология и физиология могут попытаться дать этому объяснение. Праксиологии нет необходимости исследовать, получится у них это или нет. Исходными данными для праксиологии является то, что люди стремятся наслаждаться досугом и поэтому к своей способности производить результаты относятся иначе, чем к возможностям материальных факторов производства. Человек, учитывая затраты своего труда, изучает не только возможность применения этого количества труда для достижения более желаемой цели, но и в не меньшей степени следует: не будет ли лучше вообще воздержаться от дальнейших затрат труда. Мы можем отразить этот факт, назвав достижение досуга конечной целью целенаправленной деятельности или экономическим благом первого порядка. Применяя эту несколько изощренную терминологию, мы должны рассматривать досуг, подобно любому другому благу, с точки зрения предельной полезности. Мы должны сделать вывод, что первая единица досуга удовлетворяет более сильное желание, чем вторая, вторая более сильное, чем третья, и т.д. Переворачивая это утверждение, мы получаем утверждение, что отрицательная полезность труда, ощущаемая работником, увеличивается в большей пропорции, чем величина затрат труда.

Однако праксиологии нет необходимости изучать вопрос, увеличивается ли отрицательная полезность труда пропорционально увеличению выполненного количества труда или в большей степени. (Представляет ли эта проблема важность для физиологии и психологии и могут ли эти науки прояснить ее этот вопрос может быть оставлен без ответа.) В любом случае работник прекращает работу в тот момент, когда он более не считает полезность продолжения работы достаточной компенсацией за отрицательную полезность дополнительных затрат труда. Формируя эту оценку, он сопоставляет, если отвлечься от снижения выработки, вызванного увеличением усталости, каждую часть рабочего времени с таким же количеством продукта, что и в предыдущей части. Но полезность единиц выработки снижается в ходе увеличения вложенного труда и общего количества произведенного результата. Продукты предшествующих единиц рабочего времени предоставляются для удовлетворения более насущных нужд, чем продукты труда, вложенного позже. Удовлетворение этих менее насущных нужд может рассматриваться как недостаточное вознаграждение за дальнейшее продолжение работы, несмотря на то, что они сравниваются с такими же количествами физического выпуска.

Поэтому для праксиологической трактовки вопроса неважно, будет ли отрицательная полезность труда пропорциональна общим затратам труда или она увеличивается в большей степени, чем время, потраченное на работу. Так или иначе склонность к расходованию остающихся неиспользованными частей общего потенциала работоспособности уменьшается при прочих равных условиях с увеличением уже израсходованных частей. Происходит ли это снижение готовности работать дальше с более или менее быстрым ускорением всегда является вопросом экономических данных, а не вопросом категориальных принципов.

Отрицательная полезность, присваиваемая труду, объясняет, почему по ходу человеческой истории, рука об руку с поступательным увеличением физической производительности труда, вызванного технологическими усовершенствованиями и более обильным применением капитала, в целом развивается тенденция сокращения рабочего времени. В число удовольствий, которыми может наслаждаться цивилизованный человек в большей степени, чем его менее цивилизованный предок, входит также и большая продолжительность досуга. В этом смысле можно дать ответ на вопрос, часто задаваемый философами и филантропами: делает ли экономический прогресс людей счастливее? Если бы производительность труда была ниже, чем она есть в сегодняшнем капиталистическом мире, человек был бы вынужден или более усердно трудиться, или отказаться от многих удовольствий. Устанавливая этот факт, экономисты не утверждают, что единственным средством достижения счастья является наслаждение большим материальным комфортом, жизнью в роскоши или большим досугом. Они просто признают истину, что люди в состоянии лучше обеспечить себя тем, в чем, по их мнению, они нуждаются.

Фундаментальное положение праксиологии, согласно которому люди предпочитают то, что приносит им большее удовлетворение, тому, что приносит им меньшее удовлетворение, и они ценят вещи на основе их полезности, не нуждается в исправлении или дополнении дополнительным утверждением относительно отрицательной полезности труда. Эти теоремы уже включают в себя утверждение, что труд предпочитается досугу только в том случае, если результат труда желанен больше, чем наслаждение досугом.

Уникальное место, занимаемое трудом как фактором производства в нашем мире, определяется его неспецифическим характером. Все природные первичные факторы производства, т.е. все природные предметы и силы, которые человек может использовать для повышения своего благосостояния, имеют специфические возможности и достоинства. Существуют цели, для достижения которых они подходят больше, цели, которым они соответствуют меньше, и цели, которым они никак не соответствуют. А человеческий труд и подходит, и необходим для реализации любого мыслимого процесса и способа производства.

Но, разумеется, недопустимо рассматривать человеческий труд вообще как таковой. Игнорирование разницы между людьми и их способностью к труду является серьезной ошибкой. Работа, которую способен выполнять определенный индивид, может соответствовать одним целям больше, другим меньше или вообще не соответствовать никаким иным целям. Одним из недостатков экономической теории классической школы как раз и являлось то, что они не уделяли этому достаточно внимания и не принимали в расчет при построении теорий ценности, цен и заработной платы. Люди экономят не труд вообще, а конкретный вид данного труда. Заработная плата выплачивается не за затраты труда, а за достигнутые трудом результаты,  которые сильно различаются по качеству и количеству. Производство каждого конкретного продукта требует использования рабочих, способных выполнять соответствующий конкретный вид труда. Нелепо оправдывать невнимание к данному вопросу ссылкой на то, что якобы основная часть спроса и предложения труда представляет собой неквалифицированный простой труд, который может выполняться любым здоровым человеком, и что квалифицированный труд, труд людей с определенными врожденными способностями и специальной подготовкой, в целом является исключением. Нет нужды выяснять, соответствовало ли это условиям отдаленного прошлого или даже в первобытных племенах неодинаковость врожденных и приобретенных способностей к работе была основным фактором экономии труда. Изучая цивилизованные народы, недопустимо игнорировать различия в качестве предоставляемого труда. Разные люди имеют способности к разной работе, поскольку люди рождаются неодинаковыми, а навыки и опыт, приобретаемые ими по ходу жизни, дифференцируют их способности еще больше.

Говоря о неспецифическом характере человеческого труда, мы не утверждаем, что весь человеческий труд обладает одинаковым качеством. Этим мы хотим лишь сказать,  что разнообразие видов труда, требующегося для производства разных товаров, больше, чем разнообразие врожденных способностей людей. (Акцентируя это, мы не касаемся творческой деятельности гения; работа гения находится вне сферы обычной человеческой деятельности и как подарок судьбы является человечеству внезапно[См. с. 131133.]. Кроме того, мы игнорируем институциональные барьеры, препятствующие некоторым группам людей заниматься определенными видами профессиональной деятельности и получать необходимое образование.) Врожденное неравенство индивидов не нарушает зоологического единообразия и однородности человеческого вида до такой степени, чтобы делить запас труда на изолированные секторы. Таким образом, потенциальный запас труда, имеющийся для выполнения каждого вида работы, превосходит действительные потребности в таком труде. Запас любого вида специализированного труда может быть увеличен путем отвлечения работников от других работ и их обучения. Ни в одной отрасли производства нехватка людей, способных выполнять специальные задания, не ограничивает постоянно количество удовлетворения потребности. Недостаток специалистов может возникать только в краткосрочном периоде. В долгосрочном периоде он может быть устранен путем обучения тех, кто демонстрирует врожденные способности к необходимому труду.

Труд является самым редким из всех первичных средств производства, потому что он в этом ограниченном смысле является неспецифическим и потому что любой вид производства требует затрат труда. Таким образом, редкость остальных первичных средств производства, т.е. данных природой нечеловеческих средств производства, предстает перед действующим человеком в виде редкости тех материальных средств производства, использование которых требует хотя бы малейших затрат труда[Разумеется, некоторые природные ресурсы настолько редки, что используются полностью.]. Именно наличный запас труда определяет, в какой мере силы природы во всем своем многообразии будут использованы для удовлетворения нужд.

Если запас труда, который люди могут и готовы применить, увеличивается, то увеличивается и производство. Труд не может оставаться неиспользованным вследствие бесполезности для дальнейшего повышения степени удовлетворенности нужды. Изолированный экономически самодостаточный человек всегда имеет возможность улучшения условий своего существования путем приложения дополнительного количества труда. На рынке труда в рыночном обществе всегда существуют покупатели на любой предлагаемый запас труда. Изобилие и избыток будут существовать только в отдельных секторах рынка труда; это приведет к выталкиванию труда в другие сегменты и расширению производства в других областях экономической системы. С другой стороны, увеличение количества имеющейся земли при прочих равных условиях приведет к увеличению производства лишь в том случае, если дополнительная земля более плодородна, чем уже возделываемая маржинальная земля[В условиях свободной подвижности труда было бы расточительным улучшать неплодородную землю, если бы освоенная область не была достаточно плодородной, чтобы компенсировать полные затраты на эту операцию.]. То же самое действительно и для накопленного материального оснащения будущего производства. Полезность капитальных благ также зависит от наличного запаса труда. Было бы расточительным использовать возможности существующих мощностей, если необходимый для этого труд может быть применен для удовлетворения более насущных нужд.

Полнота использования комплиментарных факторов производства определяется наличием самого редкого из них. Давайте предположим, что производство одной единицы р требует затрат семи единиц а и трех единиц b и что ни а, ни b не могут быть использованы ни в каком другом производстве, кроме производства р. Если имеется 49а и 2000b, то произвести можно не более 7р. Наличный запас а определяет степень использования b. Только а считается экономическим благом; и только за а люди готовы платить; полная цена р учитывает семь единиц а. C другой стороны, b не является экономическим благом и его цена не учитывается. Определенное количество b остается неиспользованным.

Мы можем попытаться представить мир, в котором все материальные факторы производства используются настолько полно, что нет возможности занять всех людей или занять всех людей в той мере, в какой они готовы работать. В таком мире труд имеется в изобилии; увеличение запаса труда не обеспечит никакого приращения общего количества продукции. Если мы предположим, что все люди имеют одинаковую работоспособность и прилежание, и не будем обращать внимание на отрицательную полезность труда, то труд в таком мире не будет экономическим благом. Если бы этот мир был социалистическим сообществом, то прирост численности населения считался бы увеличением незанятых потребителей. Если бы он был рыночным обществом, то ставки заработной платы не были бы достаточными, чтобы предотвратить голод. Ищущие работу люди были бы готовы работать за любую оплату, какой бы низкой она ни была, даже если она была бы недостаточной для сохранения их жизни. Они были бы счастливы еще ненадолго отсрочить смерть от голода.

Нет необходимости останавливаться на парадоксах этой гипотезы и обсуждать проблемы подобного мира. Наш мир другой. Труд более редок, чем материальные факторы производства. На этом этапе мы не рассматриваем проблему оптимального населения. Мы изучаем проблему существования материальных факторов производства, оставшихся неиспользованными вследствие того, что требующийся труд необходим для удовлетворения более насущных нужд. В нашем мире существует не избыток, а дефицит рабочей силы, и часть материальных факторов производства, т.е. земля, месторождения полезных ископаемых и даже заводы и оборудование, остается неиспользованной.

Эту ситуацию можно изменить таким увеличением населения, чтобы все материальные факторы, требуемые для производства продовольствия, необходимого в строгом смысле слова для поддержания человеческой жизни, использовались бы полностью. Но пока это не так, ее нельзя изменить совершенствованием технологических методов производства. Замена менее эффективных методов производства более эффективными не сделает труд избыточным, если существуют материальные факторы, использование которых способно повысить благосостояние человека. Наоборот, она увеличит выпуск и в связи с этим количество потребительских благ. Трудосберегающие механизмы увеличивают объем предложения. Они не являются причиной технологической безработицы[См. с. 721731.].

Любой продукт результат применения и труда, и материальных факторов. Человек экономит и труд, и материальные факторы.

Труд, приносящий непосредственное удовлетворение, и труд, приносящий опосредованное удовлетворение

Как правило, любой труд приносит человеку удовлетворение лишь опосредованно, а именно через устранение беспокойства, обеспечиваемое результатами труда. Работник отказывается от досуга и подчиняется отрицательной полезности труда для того, чтобы наслаждаться продуктом или тем, что другие люди будут готовы дать за него. Затраты труда для работника это средство достижения определенной цели, цена, которую он платит, и издержки, которые он несет.

Однако в некоторых случаях выполнение труда удовлетворяет работника непосредственно. Он получает непосредственное удовлетворение от затрат труда. Его доход двойствен. С одной стороны, он заключается в получении продукта, а с другой в получении работником удовлетворения от процесса труда.

Иногда  этот факт получает гротескное истолкование, на основе которого разрабатываются фантастические планы социальных реформ. Одна из основных догм социализма состоит в том, что труд характеризуется отрицательной  полезностью только при капиталистическом способе производства, а при социализме он будет чистым наслаждением. Мы можем пренебречь излияниями бедного сумасшедшего Шарля Фурье. Но марксистский  научный  социализм в этом отношении ничем не отличается от утопистов. Фридрих Энгельс и Карл Каутский, одни из самых выдающихся его проповедников, прямо заявляли, что основным следствием социалистического строя  будет превращение труда из страдания в удовольствие[См.: Каутский К. Социальная революция. Женева, 1903. С. 16 и далее. Об Энгельсе см. с. 552.].

Часто игнорируется, что те виды деятельности, которые приносят непосредственное удовлетворение и являются, таким образом, прямым источником удовольствия и наслаждения, существенно отличаются от труда и работы. Лишь поверхностное отношение к вопросу может помешать осознанию этих различий. Воскресные прогулки на лодках по пруду в парке ради развлечения лишь разве что с точки зрения гидромеханики можно приравнять к гребле моряков и рабов на галерах. Ценимое как средство достижения цели напевание арии во время прогулки отличается от исполнения той же арии певцом в опере. Беззаботный воскресный гребец и поющий праздношатающийся извлекают из своей деятельности не опосредованное,  а непосредственное удовлетворение. То, что они делают, не является трудом, т.е. применением их физиологических функций для достижения целей, отличных от простого проявления этих функций. Это просто удовольствие. Это цель сама по себе; это делается ради самого процесса и не оказывает никаких других услуг. А так как это не труд, то его нельзя называть трудом, приносящим непосредственное удовлетворение[Серьезное занятие греблей как спортом и серьезное занятие пением как художественной самодеятельностью является интровертным трудом (см. с. 548549).].

Иногда поверхностный наблюдатель может считать, что труд, выполняемый другими людьми, приносит непосредственное удовлетворение, потому что он сам хотел бы заняться игрой, имитирующей данный вид труда. Подобно тому, как дети играют в школу, солдатиков и железную дорогу, взрослые тоже хотели бы поиграть в то или другое. Они думают, что механик должен так же наслаждаться регулировкой и настройкой двигателя, как наслаждались бы они сами, если бы им разрешили поиграть с ним. Спешащий в контору бухгалтер завидует полицейскому, который, как ему кажется, получает деньги за неторопливую прогулку по своему району. А полицейский завидует бухгалтеру, который, сидя в комфортабельном кресле в теплой комнате, зарабатывает деньги каким-то бумагомаранием, которое всерьез и трудом назвать нельзя. Однако мнения людей, неправильно понимающих работу других людей и считающих ее простым времяпрепровождением, нельзя принимать всерьез.

И все же возможны также случаи и подлинного труда, приносящего непосредственное удовлетворение. Существуют виды труда, малые количества которого в особых обстоятельствах приносят непосредственное удовлетворение. Но эти количества настолько незначительны, что они не играют никакой роли в совокупной человеческой деятельности и производстве для удовлетворения потребностей. Наш мир характеризуется феноменом отрицательной полезности труда. Люди обменивают труд, приносящий отрицательную полезность, на продукты труда; труд является для них источником опосредованного удовлетворения.

В той мере, в какой конкретный вид труда приносит ограниченное количество удовольствия, а не страдания, непосредственное удовлетворение, а не тягость труда, оплата его выполнения не производится. Наоборот, исполнитель, работник, должен купить это удовольствие и заплатить за него. Для многих людей охота на дичь была и остается обычным тягостным трудом. Но есть люди, для которых это чистое удовольствие. В Европе любители поохотиться покупают у владельцев охотничьих угодий право подстрелить определенное количество дичи определенного вида. Покупка этого права и цена, уплаченная за добычу, не одно и то же. Если две эти покупки соединить вместе, то цена намного превысит цену, которую можно получить за добычу на рынке. Олень, еще трубящий на отвесных скалах, имеет поэтому большую денежную ценность, чем убитый, привезенный в долину и подготовленный к использованию его мяса, шкуры и рогов, хотя его добыча потребовала энергичного восхождения в горы и материальных затрат. Можно сказать, что одна из услуг, которую живой олень способен оказать, состоит в удовольствии охотника по его добыче.

Творческий гений

Высоко-высоко над миллионами простых смертных, которые приходят и уходят, возвышаются пионеры люди, чьи дела и идеи указывают человечеству новые пути. Для гениев-первопроходцев[Вожди не являются пионерами. Они ведут людей по дороге, проложенной пионерами. Пионеры же идут неторенными путями и, возможно, не задумываются о том, захочет ли кто-нибудь идти новой дорогой. Вожди направляют людей к целям, которых те хотят достичь.] творчество составляет сущность жизни. Для них жить означает творить.

Деяния этих удивительных людей не могут быть полностью сведены к праксиологическому понятию труда. Они не являются трудом, так как для гениев они не средство, а цели сами по себе. Гении живут, творя и изобретая. Для них не существует досуга, только паузы временного бесплодия и разочарования. Для них стимулом является не желание добиться результата, а сам процесс его получения. Достижение не удовлетворяет его ни непосредственно, ни опосредованно. Оно не удовлетворяет его опосредованно, потому что окружающие в лучшем случае остаются равнодушными, а чаще всего отвечают на него насмешками, глумлением и преследованиями. Многие из гениев могли бы использовать свой дар, чтобы сделать свою жизнь приятной и радостной, но они даже не рассматривают такую возможность и без колебаний выбирают тернистый путь. Гений желает завершить то, что он считает своей миссией, даже если знает, что навлечет на себя несчастья.

Гений не извлекает из своей творческой деятельности также и непосредственного удовлетворения. Творчество для него источник мук и страданий, нескончаемая мучительная борьба с внутренними и внешними препятствиями; оно съедает и разрушает его. Австрийский поэт Грильпарцер описал это состояние в трогательной поэме Прощание с Гастейном[Похоже, перевода этой поэмы на английский язык не существует. В книге Дугласа Йейтса (Yates D. Franz Grillparzer, a Critical Biography. Oxford, 1946. I. 57) дается ее краткое содержание на английском языке.]. Можно предположить, что при ее написании он думал не только о собственных скорбях и несчастьях, но и о более сильных страданиях гораздо более великого человека, Бетховена, чья судьба напоминала его собственную и кого он понимал лучше, чем кто-либо из современников. Ницше сравнил себя с пламенем, которое жадно пожирает и уничтожает самое себя[Перевод поэмы Ницше см.: Mugge М. А. Friedrich Nietzsche. New York, 1911. P. 275.]. Эти мучения не имеют ничего общего со смыслом, обычно придаваемым понятиям работы и труда, производства и успеха, добывания хлеба насущного и наслаждения жизнью.

Достижения творческого новатора, его мысли и теории, его стихи, картины и музыкальные произведения с праксиологической точки зрения не могут быть классифицированы как продукты труда. Они не являются результатом применения труда, который может быть направлен на производство других удовольствий, кроме производства шедевров философии, искусства или литературы. Мыслители, поэты и художники иногда вообще неспособны выполнять никакую другую работу. В любом случае время и каторжный труд, потраченные ими на творческую деятельность, не отняты от применения для других целей. Обстоятельства иногда обрекают на бесплодие человека, способного рождать неслыханные вещи; они иногда оставляют ему единственную альтернативу: или умереть от голода, или направить все свои силы на физическое выживание. Но если гению удается достичь своих целей, никто, кроме него самого, не оплачивает понесенные издержки. Возможно, в некотором отношении Гете стесняла его работа в суде Веймара. Но он определенно не добился бы большего, исполняя официальные обязанности министра, директора театра или управляющего шахты, если бы не писал пьес, стихов и романов.

Более того, невозможно заменить работу творца работой других людей. Если бы не существовали Данте и Бетховен, никто не был бы в состоянии создать Божественную комедию или Девятую симфонию, передав эту задачу другим людям. Никакой, даже самый интенсивный спрос, никакой, даже самый безоговорочный приказ правительства не дадут нужного результата. Гении не предоставляются по заказу. Люди не могут улучшить природные и социальные условия, рождающие творцов и их произведения. Их невозможно культивировать с помощью евгеники, готовить в системе школьного образования или организовывать их деятельность. Однако вполне возможно организовать общество таким образом, чтобы пионерам и их прорывам не оставалось места.

Для праксиологии творческое достижение гения есть конечная данность. Оно появляется, чтобы войти в историю как бесплатный подарок судьбы. Оно ни в коей мере не результат производства в том смысле, в каком этот термин использует экономическая наука.

4. Производство

Успешно осуществленная деятельность достигает искомого результата. Она производит продукт.

Производство не акт творения; оно не дает ничего, что бы не существовало ранее. Оно представляет собой трансформацию данных элементов путем упорядочивания и сочетания. Производитель не творец. Человек творит только в мыслях и в мире воображения. В мире внешних явлений он лишь преобразователь. Он может комбинировать имеющиеся средства таким образом, чтобы в соответствии с законами природы непременно получился искомый результат.

Не так давно существовало деление на производство материальных благ и оказание личных услуг. Плотник, делающий столы и стулья, назывался производительным; но этот эпитет не применялся к врачу, советы которого помогали заболевшему плотнику восстановить свою способность изготавливать столы и стулья. Проводилось различие между связью врачплотник и связью плотникпортной. Утверждалось, что врач сам не производит; он зарабатывает на жизнь из того, что производят другие, его содержат плотники и портные. Еще раньше физиократы заявляли, что любой труд бесплоден, если ничего не извлекает из земли. По их мнению, только земледелие, рыболовство и охота, а также работа в рудниках и каменоломнях были производительными. Обрабатывающая промышленность добавляла к ценности используемого сырья только ценность вещей, потребленных работниками.

Сегодняшние экономисты смеются над этими бессмысленными разграничениями своих предшественников. Но им бы следовало заметить бревно в собственном глазу. Методы, которыми многие современные экономисты решают ряд проблем (например, рекламы и сбыта) являются очевидным повторением грубых ошибок, которые должны были бы давно исчезнуть.

Другое широко распространенное мнение обнаруживает различие между применением труда и материальных факторов производства. Природа, как говорят, раздает свои богатства безвозмездно, а за труд должна быть выплачена его отрицательная полезность. Работая и преодолевая отрицательную полезность труда, человек приносит в мир нечто, что прежде не существовало. В этом смысле труд был назван созидательным. Это также ошибочно. Способность человека к работе такая же данность Вселенной, как и изначальные и неотъемлемые возможности земли и животная пища. И то, что часть потенциала труда может оставаться неиспользованной, также не отличает его от нечеловеческих факторов производства; они тоже могут оставаться неиспользованными. Готовность людей преодолевать отрицательную полезность труда вызвана тем, что они предпочитают результаты труда удовлетворению, извлекаемому из дополнительного досуга.

Только человеческий разум, направляющий деятельность и производство, является созидательным. Разум также принадлежит Вселенной и природе; он часть данного и существующего мира. Называть разум созидательным не означает давать волю метафизическим спекуляциям. Мы называем его созидательным, поскольку затрудняемся проследить дальнейшую причину изменений, вызванных человеческой деятельностью, после того, как мы наталкиваемся на вмешательство разума, направляющего действия человека. Производство не является чем-то физическим, материальным либо внешним; оно суть духовный и умственный феномен. Его сущность составляют не человеческий труд и внешние силы и предметы природы, а решение разума использовать эти факторы в качестве средств для достижения целей. Продукты производятся в результате не работы и усилия самих по себе, а того, что работа направляется разумом. Один лишь человеческий разум обладает силой устранить беспокойство.

В материалистической метафизике марксистов эти вопросы получили искаженное толкование. Производительные силы являются нематериальными. Производство суть духовное, умственное и идеологическое явление. Это метод, который человек, направляемый разумом, применяет для наилучшего устранения беспокойства. То, что отличает условия нашей жизни от условий жизни наших предков тысячу или двадцать тысяч лет назад, есть нечто не материальное, а духовное. Материальные изменения являются результатом духовных изменений.

Производство есть изменение данного в соответствии c замыслами разума. Эти замыслы рецепты, формулы, идеологии первичны; они преобразуют исходные факторы и человеческие, и нечеловеческие в средства. Человек производит посредством своего разума; он выбирает цели и применяет средства для их достижения. Популярная поговорка, согласно которой экономическая наука занимается материальными условиями жизни человека, полностью ошибочна. Человеческая деятельность суть проявление разума. В этом смысле праксиология может быть названа моральной наукой (Geisteswissensshaft*).

Разумеется, мы не знаем, что такое разум, точно так же как мы не знаем, что такое движение, жизнь, электричество. Разум просто слово для обозначения неизвестного фактора, который позволил людям создать все ими совершенное: теории и стихи, храмы и симфонии, автомобили и самолеты.

Анархисты не учитывают того неоспоримого факта, что некоторые люди или слишком ограниченны, или слишком слабы, чтобы самопроизвольно приспосабливаться к условиям жизни в обществе. Даже если мы примем, что любой здравомыслящий взрослый человек наделен способностью осознать пользу общественного сотрудничества и вести себя соответственно, все равно остаются проблемы с детьми, престарелыми и душевнобольными. Мы можем согласиться, что те, кто ведет себя асоциально, должны считаться психически больными и нуждаться в лечении. Но пока не все они вылечены, пока они дети или старики, необходимо предпринимать определенные меры, чтобы не подвергать общество опасности. Анархическое общество будет зависеть от милости каждого индивида. Общество не может существовать, если большинство не готово путем применения или угрозы насильственных действий противостоять меньшинству, разрушающему общественный порядок. Этой властью наделяется государство или правительство.

Государство или правительство есть общественный аппарат сдерживания и принуждения. Ни один индивид не может применять насилие или угрозу насилия, если правительство не дало ему соответствующих полномочий. По сути государство является институтом, предназначением которого является сохранение миролюбивых отношений между людьми. Однако для сохранения мира необходимо быть готовым к отражению атак тех, кто его нарушает.

Либеральная социальная доктрина, основанная на этических учениях и экономической теории утилитаризма, смотрит на проблему отношений правительства и тех, кем правят, под иным углом зрения, чем универсализм и коллективизм. С точки зрения либерализма правители, всегда являющиеся меньшинством, не могут длительное время оставаться на своем месте без согласия тех, кем правят. Какой бы ни была система правления, фундаментом, на котором она строится, всегда является мнение тех, кем правят, что подчинение и лояльность этому правительству лучше соответствуют их интересам, чем мятеж и установление другого режима. Большинство способно уничтожить любое непопулярное правительство и использует свою силу как только убеждается, что его благосостояние требует этого. Гражданская война и революция являются средствами, посредством которых неудовлетворенное большинство ниспровергает правителей и методы управления, которые его не устраивают. Ради внутреннего мира либерализм стремится к демократическому правлению. Демократия поэтому не является революционным институтом. Напротив, она как раз выступает средством предотвращения революций и гражданских войн. Демократия дает способ мирной настройки правительства на волну воли большинства. Когда должностные лица и их политика уже не устраивают большую часть народа, на следующих выборах они будут устранены и заменены другими людьми, приверженными другой политике.

Рекомендуемый либерализмом принцип большинства или власти народа не направлен на господство посредственности, невежд, отечественных варваров. Либералы тоже считают, что страной должны править те, кто лучше всего соответствует этой задаче. Но они уверены, что способность править лучше доказывается путем убеждения своих сограждан, а не применением к ним силы. Разумеется, нет никакой гарантии, что избиратели вверят должность наиболее компетентному кандидату. Но и никакая другая система не дает таких гарантий. Если большинство привержено ошибочным принципам и предпочитает недостойных кандидатов, то не существует иного лекарства, кроме как попытаться изменить их умонастроения, излагая более разумные принципы и рекомендуя более достойных людей. Меньшинство никогда не сможет добиться устойчивого успеха другими средствами.

Универсализм и коллективизм не могут принять этого демократического решения проблемы формы правления. По их мнению, индивид, подчиняясь этическим принципам, не действует непосредственно в своих земных интересах, а, напротив, отказывается от достижения своих собственных целей в пользу божественного замысла или коллективного целого. Более того, сам по себе разум не способен постигнуть верховенство абсолютных ценностей и безусловную обоснованность священных законов, а также правильно истолковать каноны и заповеди. Следовательно, в их глазах попытки убеждения большинства и наставление его на путь добродетели посредством дружеского увещевания являются безнадежным делом. Те, кто отмечен небесной благодатью, кому искра Божья дает вдохновение, должны проповедовать послушным и применять насилие к непокорным. Такой харизматический лидер наместник Бога, уполномоченный коллективного целого, орудие истории. Он непогрешим и всегда прав. Его приказы высшая норма.

Универсализм и коллективизм необходимо являются формой теократического правления. Общей отличительной чертой любой их разновидности является то, что они постулируют наличие сверхчеловеческой сущности, которой индивиды должны повиноваться. Различаются они только названиями, присваиваемыми этой сущности, и содержанием законов, провозглашаемых во имя ее. Диктатура меньшинства не может иметь никакого другого оправдания, помимо апелляции к полномочиям, якобы полученным от сверхчеловеческой абсолютной власти. Не играет большой роли, обосновывает ли деспот свои притязания божественными правами помазанных королей, исторической миссией пролетариата, высшим существом, называемым Абсолют (Гегель) или Человечество (Огюст Конт). Термины общество и государство в том смысле, в каком они используются сторонниками социализма, планирования и социального управления, обозначают божество. Жрецы новой веры приписывают своему идолу все атрибуты, которые теологи приписывают Богу, всемогущество, всеведение, бесконечную доброту и т.д.

Как только кто-то предполагает, что над действиями индивида и вне их есть вечная сущность, преследующая собственные цели и отличная от смертных людей, он тем самым уже создает понятие сверхчеловеческого существа. Тогда он не может обойти вопрос о том, чьи цели имеют приоритет в случае возникновения антагонизма государства и общества или индивида. Ответ на этот вопрос подразумевается самой концепцией государства или общества в понимании коллективизма и универсализма. Если постулируется сосуществование сущности, которая ex definitione выше, благороднее и лучше, чем индивиды, то не может быть никаких сомнений в том, что цели этого выдающегося существа должны быть превыше целей жалких индивидов. (Правда, некоторые любители парадоксов, например Макс Штирнер[Cf. Stirner M. (Shmidt J. K.). The Ego and His Own. Trans. by S.T. Byington. New York, 1907.], получают удовольствие, переворачивая все с ног на голову и несмотря ни на что утверждая приоритет индивидов.) Если общество или государство является существом, наделенным волением и стремлениями, а также всеми другими качествами, приписываемыми ему коллективистской доктриной, то бессмысленно противопоставлять его величественным замыслам жалкие цели ничтожного индивида.

Квазитеологический характер всех коллективистских доктрин проявляется в их взаимных конфликтах. Коллективистская доктрина не утверждает превосходство коллективного целого in abstracto; она провозглашает возвышенность конкретного коллективистского идола и либо решительно отрицает существование других подобных идолов, либо низводит их до подчиненного и вспомогательного положения по отношению к своему идолу. Поклонники государства провозглашают совершенство определенного государства, а именно своего собственного; националисты совершенство своей собственной нации. Если несогласные оспаривают их программу, объявляя превосходство другого коллективистского идола, они не находят иного возражения, кроме как заявлять вновь и вновь: Мы правы, потому что внутренний голос говорит нам, что мы правы, а вы ошибаетесь. Конфликты антагонистических коллективистских вероучений и сект могут быть разрешены не путем логических рассуждений; они могут быть разрешены только с помощью оружия. Альтернативой либеральному и демократическому принципу власти большинства являются принципы вооруженного конфликта и диктаторского угнетения.

Все разновидности коллективистских вероучений едины в своей неистребимой ненависти к основополагающим политическим институтам либеральной системы: принципу большинства, терпимости к инакомыслию, свободе мысли, слова и прессы, равенству всех людей перед законом. Такая солидарность коллективистских вероучений в их попытках разрушить свободу привела к ошибочному мнению, что суть современного антагонизма заключается в противостоянии индивидуализма и коллективизма. На самом деле это борьба между индивидуализмом, с одной стороны, и множеством коллективистских сект с другой, причем их взаимная ненависть и враждебность не менее сильны, чем их отвращение к либеральной системе. Капитализм атакует не единая марксистская секта, а множество марксистских групп. Эти группы (например, сталинисты, троцкисты, меньшевики, сторонники II Интернационала [44] и т.д.) сражаются друг с другом с крайней жестокостью и бесчеловечностью. Существует и много немарксистских сект, которые применяют такие же зверские методы в борьбе между собой. Замена либерализма коллективизмом приведет к бесконечным кровавым междоусобицам.

Традиционная терминология толкует все это абсолютно неверно. Философия, обычно называемая индивидуализмом, является философией общественного сотрудничества и поступательного усиления общественных связей. С другой стороны, применение основных идей коллективизма не может привести ни к чему иному, кроме дезинтеграции общества и увековечения вооруженного конфликта. Правда, каждая разновидность коллективизма обещает вечный мир, начиная с момента своей полной победы и окончательного поражения и истребления всех других идеологий и их сторонников. Однако для реализации этих планов необходима радикальная трансформация человечества. Люди должны быть поделены на два класса: на всесильного богоподобного диктатора и на массы, должные отказаться от воления и рассуждения, чтобы стать простыми пешками в планах диктатора. Для того чтобы сделать одного человека богоподобным господином, массы необходимо обесчеловечить. Мысль и действие, важнейшие характеристики человека как человека, становятся привилегией только одного человека. Нет необходимости говорить о том, что данный сценарий неосуществим. Тысячелетние империи диктаторов обречены на крушение; они никогда не существуют дольше, чем в течение нескольких лет. Мы только что стали свидетелями распада нескольких подобных тысячелетних порядков. Оставшиеся вряд ли кончат лучше.

Современное возрождение идей коллективизма основная причина всех страданий и бедствий наших дней оказалось настолько успешным, что важнейшие идеи либеральной социальной философии были преданы забвению. Сегодня даже многие из тех, кто поддерживает демократические институты, игнорируют эти идеи. Аргументы, которые они выдвигают в пользу свободы и демократии, заражены коллективистскими ошибками; их доктрины являются скорее искажением, нежели поддержкой подлинного либерализма. По их мнению, большинство всегда право просто потому, что способно сокрушить любую оппозицию; власть большинства является диктаторской властью самой многочисленной партии, а правящее большинство не должно само ограничивать себя, осуществляя свою власть и проводя в жизнь свою политику. Как только фракции удается получить поддержку большинства граждан и таким образом встать у руля государственной машины, она свободна отказать меньшинству во всех демократических правах, посредством которых она сама только что вела борьбу за верховенство.

Такой псевдолиберализм является полной противоположностью либеральной доктрины. Либералы не считают, что большинство божественно и непогрешимо; что поддержка политики многими является доказательством ее соответствия общему благу. Они не рекомендуют диктатуру большинства и жестокое преследование инакомыслящего меньшинства. Либерализм имеет в виду политическое устройство, которое обеспечивало бы ровную работу общественного сотрудничества и поступательное усиление взаимных общественных связей. Его основная цель избежать острых конфликтов, войн и революций, которые разрушают общественное сотрудничество и возвращают людей в первобытное варварство, когда все племена и политические группировки бесконечно сражались друг против друга. Поскольку разделение труда требует нерушимого мира, либерализм направлен на установление системы правления, склонной поддерживать мир, а именно демократии.

Праксиология и либерализм

Либерализм в значении XIX в. является политической доктриной. Это не теория, а приложение теорий, разработанных праксиологией, и в особенности экономической наукой, к определенным проблемам человеческой деятельности в обществе.

В качестве политической доктрины либерализм не является нейтральным относительно ценностей и конечных целей деятельности. Он предполагает, что все или по крайней мере большая часть людей стремится преследовать определенные цели. Это дает им информацию о средствах, подходящих для реализации их планов. Поборники либеральных доктрин полностью отдают себе отчет в том, что их учения имеют силу только для людей, приверженных этим ценностным принципам.

В то время как праксиология, а вслед за ней и экономическая наука используют термины счастье и устранение беспокойства в строго формальном смысле, либерализм придает им конкретное значение. Он предполагает, что люди предпочитают жизнь смерти, здоровье болезни, питание голоду, достаток нищете. Он учит человека тому, как действовать в соответствии с этими оценками.

Принято называть эти заботы материалистическими и обвинять либерализм в грубом материализме и пренебрежении высшими и благородными стремлениями человечества. Не хлебом единым жив человек, говорят эти критики, и поносят убожество и презренную низменность утилитарной философии. Однако эти страстные обличительные речи несправедливы, поскольку сильно искажают учение либерализма.

Первое: либералы не утверждают, что людям следует стремиться именно к тем целям, которые упомянуты выше. Они всего лишь считают, что подавляющее большинство людей предпочитают быть богатыми и здоровыми, а не бедными и больными. Корректность этого утверждения не может быть поставлена под сомнение. Это доказывается тем, что все антилиберальные доктрины теократические догмы различных религий, этатизм, национализм, социализм содержат ту же позицию в этих вопросах. Все они обещают своим последователям жизнь в изобилии. Никто из них еще не рискнул сказать людям, что осуществление их программы ухудшит их материальное положение. Напротив, они упирают на то, что как раз реализация планов соперничающих партий приведет к обнищанию большинства, а сами они желают обеспечить своим сторонникам достаток. Христианские партии не менее активно, чем националисты и социалисты, обещают массам более высокие стандарты жизни. Сегодняшние церкви часто больше говорят о повышении ставок заработной платы, чем о догмах христианской доктрины.

Второе: либералы не смотрят свысока на интеллектуальные и духовные устремления человека. Наоборот, с неистовым рвением они стремятся к интеллектуальному и нравственному совершенствованию, к мудрости и эстетической безупречности. Но их взгляды на эти высокие и благородные вещи весьма далеки от грубых представлений их противников. Они не разделяют наивное мнение о том, что какая-либо система социальной организации способна непосредственно стимулировать философскую или научную мысль, рождение шедевров литературы и искусства и сделать массы более просвещенными. Они понимают: все, что общество может достичь в этих областях, это создать среду, не возводящую непреодолимых препятствий на пути гениев, и сделать обычного человека достаточно свободным от материальных забот, чтобы он имел возможность интересоваться чем-то иным, помимо поисков средств существования. По их мнению, важнейшим социальным средством сделать человека более человечным является борьба с нищетой. Мудрость, наука и искусство в мире изобилия чувствуют себя лучше, чем в среде нуждающихся людей.

Упрекать эпоху либерализма за так называемый материализм означает искажать факты. XIX в. был не только веком беспрецедентного усовершенствования технических методов производства и повышения материального благосостояния масс. Он не просто увеличил среднюю продолжительность жизни человека. Его научные и художественные достижения непреходящи. Это была эпоха бессмертных музыкантов, писателей, поэтов, художников и скульпторов; он произвел революцию в философии, экономической науке, математике, физике, химии и биологии. И впервые в истории человечества он сделал великие работы и великие мысли доступными обычному человеку.

Либерализм и религия

Либерализм основывается на чисто рациональной и научной теории общественного сотрудничества. Политика, им рекомендуемая, является приложением системы знаний, не имеющих никакого отношения к чувствам, интуитивным верованиям, которые нельзя в достаточной степени логически подкрепить, мистическому опыту и личной осведомленности о сверхъестественных явлениях. В этом смысле к нему можно применить эпитеты атеистический и агностический, часто имеющие иронический оттенок или неверно понимаемые. Было бы, однако, серьезной ошибкой делать вывод, что науки о человеческой деятельности и установки, вытекающие из их учений, либерализм антитеистичны и враждебны религии. Они категорически противостоят любой системе теократии. Но они абсолютно нейтральны в отношении религиозных верований, которые не претендуют на вмешательство в ход общественной, политической и экономической жизни.

Теократия есть общественная система, которая выдвигает притязания на сверхъестественные основания своей легитимности. Основным законом теократического режима является прозрение, не доступное исследованию путем умозаключений и доказательству логическими средствами. Его конечным критерием является интуиция, дающая разуму субъективную уверенность в некоторых вещах, которые не могут быть постигнуты путем умозаключений и логического рассуждения. Если эта интуиция ссылается на один из традиционных комплексов учений, касающихся существования Божественного Создателя и Господа, мы называем ее религиозной верой. Если она ссылается на другой комплекс взглядов, мы называем это метафизическими взглядами. Таким образом, система теократического правления не обязательно должна основываться на одной из великих исторических мировых религий. В ее основе могут лежать метафизические принципы, которые отвергают все традиционные церкви и названия, и гордятся своим подчеркнуто антитеистическим и антиметафизическим характером. В наше время самые мощные теократические партии противостоят христианству и другим религиям, развившимся из иудейского монотеизма. Теократический характер им придает стремление привести земную жизнь человечества в соответствие с комплексом идей, чью обоснованность невозможно доказать логически. Они ведут себя так, как будто их лидеры одарены знанием, недоступным остальному человечеству и противоречащим идеям, разделяемым теми, кому в искре Божьей отказано. Посвященным лидерам вверена мистическая высшая власть и право управлять делами заблудшего человечества. Лишь они одни просвещены; все остальные люди или слепы и глухи, или являются злодеями.

Многие направления великих исторических религий поддавались теократическим влияниям. Их поборники были ослеплены жаждой власти, стремлением к угнетению и уничтожению всех инакомыслящих. Тем не менее не следует смешивать две разные вещи: религию и теократию.

Уильям Джемс называет религиозными чувства, действия и опыт отдельной личности, поскольку их содержанием устанавливается отношение ее к тому, что она почитает Божеством[Джемс У. Многообразия религиозного опыта. СПб.: Андреев и сыновья, 1992. С. 40.]. В качестве признаков религиозной жизни он называет следующие убеждения: видимый мир является частью иного духовного мира, в котором он черпает свой главный смысл; согласие и гармония с этим высшим миром являются истинной целью; молитва, или внутреннее общение с ее духом Бог ли это или закон есть реально протекающий процесс, в котором проявляется духовная энергия и который порождает известные психические и даже материальные последствия в феноменальном мире. Религия, продолжает Джемс, также включает в себя следующие психологические черты: новая энергия, добавляющаяся к жизни как дар и принимающая форму лирического очарования или влечения к суровости и героизму, затем уверенность в  спасении опасности и мирной настроенности, а в отношении других преобладание нежной любви[Там же. С. 384385.].

Такая  характеристика религиозных опыта  и чувств  человечества никак не касается организации общественного сотрудничества. Религия в представлении  Джемса является чисто личными и индивидуальными отношениями между человеком  и священной, таинственной  и вызывающей благоговейный трепет божественной Реальностью. Она предписывает человеку определенные правила индивидуального поведения. Но ничего не утверждает относительно проблем социальной организации. Св. Франциск Ассизский, величайший религиозный гений Запада, не касался политики и экономики. Он хотел научить своих учеников благочестивой жизни; он не разрабатывал планов организации производства и не побуждал своих последователей прибегать к насилию против инакомыслящих. Он не несет ответственности за толкование своих учений режимом, который он основал.

Либерализм не чинит препятствий человеку, стремящемуся привести свое личное поведение и частные дела в соответствие с тем, как он сам или его церковь или вероисповедание истолковывает учения Священного Писания. Но он решительно противостоит любым попыткам заглушить рациональное обсуждение проблем общественного благосостояния путем апелляции к религиозным откровениям и интуиции. Он никому не предписывает разводы или практику регулирования рождаемости. Но борется с теми, кто хочет запретить другим свободно обсуждать все за и против этих мер.

Либеральное мнение состоит в том, что цель нравственных принципов заставить индивидов приводить свое поведение в соответствие с требованиями жизни в обществе, воздерживаться от любых действий, наносящих вред сохранению мирного общественного сотрудничества и улучшению отношений между людьми. Либералы приветствуют поддержку, которую религиозные учения могут обеспечить тем нравственным предписаниям, которые они сами одобряют, но противостоят любым нормам, которые могут привести к разрушению общества, из какого бы источника они не происходили.

Разговоры многих сторонников теократии о том, что либерализм борется против религии, являются искажением фактов. Там, где для решения мирских проблем используются церковные принципы, различные конфессии, вероисповедания и секты борются друг с другом. Отделяя церковь от государства, либерализм устанавливает мир между различными религиозными фракциями и каждой из них обеспечивает возможность безопасного проповедования своего учения.

Либерализм рационалистичен. Он утверждает, что подавляющее большинство людей можно убедить в том, что мирное сотрудничество в рамках общества лучше отвечает их правильно понимаемым интересам, чем борьба всех против всех и социальная дезинтеграция. Либерализм полностью полагается на человеческий разум. Возможно, такой оптимизм необоснован и либералы ошибаются. Но тогда у человечества не остается никакой надежды на будущее.

3. Разделение труда

Разделение труда (и его двойник человеческое сотрудничество) является фундаментальным общественным явлением.

Опыт учит человека, что объединенные усилия более эффективны и производительны, чем изолированная деятельность самодостаточных индивидов. Некоторые естественные обстоятельства, определяющие жизнь и деятельность человека, приводят к тому, что разделение труда увеличивает выработку на единицу затраченного труда. Эти естественные обстоятельства заключаются в следующем.

Первое: врожденное неравенство способностей людей к различным видам труда. Второе: неравномерное распределение по поверхности земли природных, не связанных с человеком возможностей производства. В равной степени их можно рассматривать как проявление одного и того же феномена, а именно многообразия природы, которая делает мир совокупностью бесконечного разнообразия. Если физические условия производства были бы одинаковыми на всей поверхности земли и если бы все люди были одинаковы подобно окружностям с равным диаметром в евклидовой геометрии, то они не участвовали бы в разделении труда.

Существует и третье обстоятельство, состоящее в том, что некоторые предприятия превосходят возможности одного человека и требуют объединенных усилий нескольких людей. Одни требуют таких затрат труда, которые не под силу ни одному человеку, поскольку его работоспособность недостаточно велика. Другие же могут быть выполнены отдельными индивидами, но для этого понадобилось бы столько времени, что результат был бы получен слишком поздно и не компенсировал бы затраченного труда. В обоих случаях лишь совместные усилия позволяют достигнуть искомой цели.

Если соблюдается лишь третье условие, между людьми возникает временное сотрудничество. Однако подобные мимолетные союзы с целью решения задач, с которыми не справляются отдельные индивиды, не приводят к устойчивому общественному сотрудничеству. На ранних этапах цивилизации таких задач было немного. Более того, не все, кого это касается, могут согласиться с тем, что данная деятельность более насущна и принесет больше пользы, чем задачи, которые они могут выполнить в одиночку. Великое человеческое общество, охватывающее всех людей со всеми их делами, не порождается такими случайными союзами. Общество это нечто более значительное, нежели преходящие союзы, заключаемые с определенными целями и распадающиеся, как только эти цели достигаются, пусть даже партнеры готовы возобновить их, если возникнет такая необходимость.

Повышение производительности, вызываемое разделением труда, становится очевидным, когда любой индивид или участок земли превосходит других индивидов или участки земли по крайней мере в одном отношении. Если А способен производить в единицу времени 6p или 4q, а B только 2р, но 8q, работая по отдельности, они произведут 4р + 6q, а в условиях разделения труда, когда каждый из них производит только то, что способен производить более эффективно по сравнению со своим партнером, они произведут 6р + 8q. Но что произойдет, если А по сравнению с В более эффективно производит не только р, но и q?

Именно эту проблему поставил и решил Рикардо.

4. Рикардианский закон образования связей

Для того чтобы продемонстрировать последствия разделения труда в том случае, когда более эффективные во всех отношениях индивид или группа сотрудничают с индивидом или группой, во всех отношениях менее эффективными, Рикардо разработал закон образования связей (law of association). Он подверг исследованию последствия развития торговли между двумя регионами, в неравной степени одаренными природой, предположив, что продукты, но не рабочие и не накопленные факторы будущего производства (капитальные блага) могут свободно перемещаться из одного региона в другой. Как показывает закон Рикардо, разделение труда между этими регионами приводит к повышению производительности труда и поэтому выгодно всем, даже если физические условия производства любого товара более благоприятны в одном регионе по сравнению с другим. Более одаренному региону выгодно сконцентрировать свои усилия на производстве тех товаров, где его превосходство выше, и оставить менее одаренному региону производство тех изделий, где его превосходство меньше. Парадокс, заключающийся в том, что выгоднее оставлять более благоприятные внутренние условия производства неиспользованными и покупать товары, которые могли бы быть на них произведены, в регионах, где условия их производства менее благоприятны, является результатом отсутствия мобильности труда и капитала, которым более благоприятные места производства недоступны.

Рикардо полностью отдавал себе отчет в том, что его закон сравнительных издержек, который он разработал в основном применительно к специальной проблеме международной торговли, является особым случаем более общего закона образования связей.

Если А более эффективен, чем В, и ему для производства одной единицы товара p требуется 3 ч против 5 ч, требующихся для В, а для производства товара q ему требуется 2 ч против 4, требующихся для В, то оба они выиграют, если А ограничится производством q и оставит В производить р. Если каждый из них выделяет 60 ч для производства р и 60 ч для производства q, то результатом труда А будет 20p + 30q; В 12р + 15q; обоих вместе 32р + 45q. Однако, если А ограничится только производством q, за 120 ч он произведет 60q, тогда как В, ограничившись производством р, произведет за этот промежуток времени 24р. Результатом их деятельности станет 24р + 60q, который при коэффициенте замещения 3/2 q для А и 5/4 р для В выше объема производства 32р + 45q. Таким образом, становится очевидным, что разделение труда является выгодным для всех, кто принимает в нем участие. Сотрудничество более одаренного, более способного, более трудолюбивого с менее одаренным, менее способным, менее трудолюбивым принесет пользу обоим. Выигрыш, получаемый от разделения труда, всегда обоюдный.

Закон образования связей помогает объяснить тенденцию поступательного расширения человеческого сотрудничества. Нам становятся понятны мотивы, побуждающие людей не считать друг друга лишь соперниками в борьбе за присвоение ограниченного запаса средств существования, предоставляемых природой. Мы видим, что заставило и постоянно заставляет людей общаться для поддержания сотрудничества. Каждый шаг вперед по пути углубления разделения труда служит интересам всех участников. Для того чтобы понять, почему человек подобно животному не рыщет в одиночку в поисках пищи и крова исключительно для себя или самое большее для своего супруга и своих беспомощных отпрысков, нам нет необходимости прибегать к помощи чудодейственного вмешательства Божества или бессодержательному принципу врожденного импульса к объединению. Ничто нас также не заставляет предполагать, что отдельные индивиды или первобытные орды в один прекрасный день договорились связать себя договором с целью установить общественные связи. Движущей силой, способствующей поступательному усилению первобытного общества и ежедневной активности, является человеческая деятельность, которая вызывается к жизни признанием более высокой производительности, достигаемой в условиях разделения труда.

Ни история, ни этнография, никакая иная отрасль знания не могут дать описания эволюции, которая ведет от стай и стад дочеловеческих предков людей к примитивным, хотя и высокодифференцированным, общественным группам, информация о которых получена в результате раскопок, из наиболее древних исторических документов, а также из свидетельств исследователей и путешественников, встречавших дикие племена. Задача науки относительно проблемы происхождения общества может заключаться лишь в демонстрации тех движущих сил, которые могут и должны приводить к сотрудничеству и его поступательному расширению. Праксиология решает эту проблему. Если и насколько труд, основанный на разделении труда, более производителен, чем изолированный труд, и если и насколько человек способен осознать это, человеческая деятельность сама стремится к объединению и сотрудничеству; человек становится социальным существом, не жертвуя собственными интересами во имя мифического Молоха [45], общества, а стремясь к улучшению собственного благосостояния. Опыт учит, что это обстоятельство более высокая производительность, достигаемая при разделении труда, существует, потому что его причина врожденное неравенство людей и неравномерное распределение естественных факторов производства реальна. Таким образом, мы имеем возможность понять ход общественной эволюции.

Современные ошибки, касающиеся закона образования связей

Против закона образования связей Рикардо, более известного как закон сравнительных издержек, постоянно выдвигаются необоснованные возражения. Причина очевидна. Этот закон воспринимается как оскорбление всеми, кто стремится оправдать протекционизм и экономическую изоляцию государства любыми другими аргументами, кроме эгоистических интересов отдельных производителей и проблемами готовности к войне.

Формулируя этот закон, Рикардо стремился прежде всего доказать несостоятельность возражений, выдвигаемых против свободы международной торговли. Протекционисты спрашивают: Каков при свободе торговли удел страны, условия производства в которой менее благоприятны, чем в любой другой стране? Далее, в мире, где возможно свободное перемещение не только товаров, но и капитальных благ, и труда, страна, так плохо приспособленная для производства, перестанет использоваться для его размещения. Если люди лучше проживут без использования сравнительно неудовлетворительных физических условий производства, предлагаемых данной страной, они не станут здесь селиться и оставят ее необитаемой, подобно полярным регионам, тундре и пустыням. Но Рикардо имел дело с миром, в котором условия определяются предварительным заселением, с миром, в котором капитальные блага и труд привязаны к стране определенными институтами. В такой обстановке свободная торговля, т.е. свободное перемещение только товаров, не может привести к перераспределению капитала и труда на земной поверхности в соответствии с лучшими или худшими физическими возможностями, предоставляемыми производительности труда. Здесь начинает действовать закон сравнительных издержек. Любая страна обращается к тем отраслям производства, для которых ее условиями предоставляются пусть не абсолютно, но хотя бы сравнительно самые благоприятные возможности. Для жителей страны более предпочтительным будет воздержаться от эксплуатации ряда возможностей, которые абсолютно и технологически более благоприятны, и импортировать товары, произведенные за рубежом в условиях, абсолютно и технологически менее благоприятных, чем неиспользованные местные ресурсы. Действуя в соответствии с такой логикой, хирург может посчитать оправданным использовать для уборки операционной и стерилизации инструмента человека, которого он превосходит и в этом, а самому целиком сосредоточиться на операциях, в проведении которых его превосходство еще больше.

Теорема сравнительных издержек никоим образом не связана с теорией ценности классической экономической теории. Она не имеет отношения ни к ценности, ни к ценам. Это аналитическое суждение; вывод формулируется в двух утверждениях: в разных местах производительность технически перемещаемых факторов производства различна и их перемещение институционально ограничено. Эта теорема без ущерба для правильности ее выводов может обойти проблемы ценности, сделав несколько простых допущений. Вот они: необходимо произвести только два продукта; эти продукты свободно перемещаемы; для производства каждого из них требуются два фактора; один из этих факторов (либо труд, либо капитал) одинаков для производства обоих продуктов, в то время как другой фактор (специфические свойства земли) для каждого процесса свой; большая редкость фактора, общего для обоих процессов, определяет степень использования отличающегося фактора. В координатах этих допущений можно установить коэффициенты замещения между затратами общего фактора и объема производства, таким образом эта теорема дает ответ на поднятый вопрос.

Закон сравнительных издержек независим от классической теории ценности, так же как и закон отдачи, имеющий похожую логику доказательства. В обоих случаях мы довольствуемся cравнением только физических затрат и физического объема производства. В законе отдачи мы сравниваем объем производства одного и того же продукта. В законе сравнительных издержек мы сравниваем объем производства двух различных продуктов. Такое сравнение становится возможным благодаря тому, что мы предположили, что для производства каждого из них, кроме одного специфического фактора, требуются лишь однородные неспецифические факторы.

Некоторые критики предъявляют претензии закону сравнительных издержек за такое упрощение предпосылок. Они считают, что современная теория ценности требует переформулирования закона с целью согласования его с принципами субъективной ценности. По их мнению, только такая формулировка может обеспечить достаточно убедительную доказательность. Но они не желают производить подсчеты в деньгах, предпочитая пользоваться методами исследования полезности, которые считают возможным способом расчет ценности в терминах полезности. В ходе нашего исследования будет показано, что попытки исключить денежные термины из экономических расчетов вводят в заблуждение. Их основные предпосылки несостоятельны и противоречивы, а все выведенные на их основе формулы ошибочны. Для экономических расчетов не подходит никакой другой метод, кроме основывающегося на денежных ценах, установленных рынком[См. с. 191198.].

Для современных экономистов смысл простых допущений, лежащих в основе закона сравнительных издержек, не совпадает с тем, который они имели для экономистов классической школы. Некоторые приверженцы классической школы считали их отправным пунктом теории ценности в международной торговле. Сейчас мы знаем, что они ошибались. Кроме того, мы осознаем, что относительно определения ценности и цен нет никакой разницы между внутренней и внешней торговлей. Причиной, заставляющей людей проводить различие между местным и зарубежным рынками, является разница исходных данных, т.е. переменных институциональных условий, ограничивающих подвижность факторов производства и продукции.

Если мы не желаем применять закон сравнительных издержек в пределах упрощенных допущений, наложенных Рикардо, то должны открыто пользоваться денежными расчетами. Мы не должны предаваться иллюзии, считая, что сравнение затрат разных факторов производства может быть произведено без помощи денежных расчетов. В случае с хирургом и его помощником мы должны сказать: если хирург может использовать свое ограниченное  время для проведения  операции, за которую  он получит 50 долл. в час, в его интересах за 2 долл. в час нанять помощника для поддержания в порядке инструмента, даже если этому человеку требуется 3 ч, чтобы сделать то, что сам хирург делает за один. Сравнивая условия двух стран, мы можем сказать: если в Англии для производства одной единицы каждого из двух товаров a и b требуется затратить 1 рабочий день одного вида, в то время как в Индии при том же вложении капитала требуется для а 2 дня, для b 3 дня, и если капитал и а и b свободно перемещаются из Англии в Индию, а мобильность труда, наоборот, отсутствует, то ставки заработной платы в Индии в производстве а будут стремиться к 50%, а в производстве b к 331/3% ставок в Англии. Если английская ставка 6 шил., ставки заработной платы в Индии будут эквивалентны 3 шил. в производстве а и 2 шил. в производстве b. Такое различие в оплате труда одного вида не может долго сохраняться, если существует мобильность труда на внутреннем индийском рынке труда. Работники будут перемещаться из производства b в производство а; их миграция будет снижать вознаграждение в отрасли а и повышать его в отрасли b. В конце концов в Индии в обеих отраслях ставки заработной платы сравняются. Производство а расширится и вытеснит английских конкурентов. С другой стороны, производство b в Индии станет неприбыльным и будет прекращено, но расширится в Англии. Такая же логическая цепочка действительна, если мы предположим, что разница в условиях производства состоит также или исключительно в величине необходимых инвестиций.

Некоторые заявляют, что закон Рикардо действителен только для его эпохи и бесполезен в наше время, характеризующееся иными условиями. Рикардо видел разницу между внутренней и внешней торговлей в различающейся мобильности капитала и труда. Если предположить, что капитал, труд и продукция свободно перемещаются, существующее различие между внутрирегиональной и межрегиональной торговлей обусловлено транспортными издержками. В этом случае разработка теории международной торговли, отличающейся от теории внутренней торговли, была бы излишней. Капитал и труд были бы распределены по земной поверхности в зависимости от условий, лучших или худших, которые предлагаются разными регионами. Существовали бы регионы, более плотно населенные и лучше оснащенные капиталом, и регионы менее населенные, с недостаточным запасом капитала. На всей земле возобладала бы тенденция выравнивания ставок заработной платы за одинаковый вид труда.

Однако Рикардо отталкивается от предположения, что мобильность капитала и труда существует лишь в пределах каждой страны, но не между странами. Он задается вопросом о последствиях свободного перемещения продукции в этих условиях. (Если бы не существовало и мобильности продукции, то любая страна являлась бы изолированной и автаркичной и международной торговли не было бы вовсе.) Теория сравнительных издержек дает ответ на этот вопрос. Действительно, допущения Рикардо в целом соответствовали условиям его эпохи. Позднее, в XIX в., обстоятельства изменились. Немобильность труда и капитала стала исчезать; международный перелив капитала и труда становился все более и более обычным делом. И тогда сразу последовала реакция. Сейчас мобильность капитала и труда снова ограничены. Реальность опять соответствует допущениям Рикардо.

Тем не менее учение классической теории о межрегиональной торговле не зависит ни от каких институциональных изменений. Оно дает нам возможность исследовать проблемы, порождаемые любыми допущениями, которые можно только вообразить.

5. Последствия разделения труда

Разделение труда является результатом сознательной реакции человека на множественность природных условий. С другой стороны, оно само является фактором, вызывающим дифференциацию. Разделение труда наделяет различные географические области специфическими функциями в системе производственных процессов. Оно делает одни области городскими, другие сельскими; размещает различные отрасли производства, добычи  полезных ископаемых  и сельского хозяйства  в различных местах. Однако еще более важным является то, что разделение труда усугубляет врожденное неравенство людей. Постоянное выполнение специфических задач еще сильнее адаптирует людей к требованиям производимой работы; у них развиваются одни врожденные способности и тормозится развитие других. Возникают профессиональные типы, люди становятся специалистами.

Разделение труда разбивает процессы производства на отдельные задачи, многие из которых могут быть выполнены машинами. Именно это делает возможным использование механизмов и приводит к поразительному усовершенствованию технических методов производства. Механизация является результатом разделения труда, его наиболее полезным достижением, а не его движущей силой и источником. Механическое оборудование может применяться только в условиях социальной среды, где существует разделение труда. Каждый шаг вперед по пути использования более специализированных, более совершенных и более производительных машин требует дальнейшей специализации задач.

6. Индивид в обществе

Если праксиология и упоминает об отшельнике, действующем только в своих собственных интересах и независимом от окружающих, она делает это ради лучшего понимания проблем общественного сотрудничества. Мы не утверждаем, что подобное изолированное автаркичное человеческое существо жило когда-либо, что общественному периоду человеческой истории предшествовала эпоха независимых скитаний индивидов, подобно животным, рыскающим в поисках пищи. Биологическое очеловечивание предков людей и возникновение примитивных общественных обязательств происходило в рамках единого процесса. Человек появляется на сцене земных событий как общественное существо. Изолированный асоциальный человек является вымышленной конструкцией.

С точки зрения индивида, общество представляется великолепным средством достижения любых его целей. Сохранение общества является обязательным условием любых планов, которые индивид может захотеть реализовать посредством любого вида деятельности. Даже неисправимый преступник, которому не удалось приспособить свое поведение к требованиям жизни в социальной системе, не желает упускать ни одного преимущества, получаемого за счет разделения труда. Он не стремится сознательно к разрушению общества. Преступник хочет получить большую долю совместно произведенного богатства, чем ему определяется общественным порядком. Он будет чувствовать себя несчастным, если асоциальное поведение станет всеобщим и приведет к неизбежному результату возвращению к первобытной нищете.

Не следует утверждать, что индивиды, отрекаясь от благословенности мифического первобытного состояния и становясь членами общества, отказались от некоторых выгод и вправе требовать компенсации за то, что они потеряли. Представление о том, что кому-то было бы лучше в условиях необщественного состояния человечества, что кто-то страдает от самого существования общества, является абсурдным. Благодаря более высокой производительности общественного сотрудничества человеческий вид размножился до степени, во много раз превосходящей уровень выживания, который предлагали условия, господствовавшие в эпохи с зачаточным уровнем разделения труда. Любой человек имеет уровень жизни гораздо более высокий, чем тот, который был доступен его дикому предку. Естественным состоянием человека являются крайняя нужда и незащищенность. Стенание по поводу ушедших дней первобытного варварства романтический вздор. В первобытных условиях эти плакальщики либо не дожили бы до зрелого возраста, либо, если бы им это удалось, были бы лишены возможностей и удовольствий, предоставляемых цивилизацией. Жан-Жак Руссо и Фридрих Энгельс, доведись им жить в первобытном состоянии, которое они описывают с таким ностальгическим томлением, не имели бы свободного времени для своих исследований и писания книг.

Одной из привилегий, предоставляемых обществом индивиду, является привилегия выживания, невзирая на болезненность и физические недостатки. Больные животные обречены. Их слабость не позволяет им находить пищу и отражать нападения других животных. Глухие, близорукие, увечные дикари погибают. Но такие же дефекты не лишают человека возможности приспособиться к жизни в обществе. Большинство наших современников поражены физическими недостатками, которые биология считает патологическими. Наша цивилизация в значительной степени является плодом достижений именно таких людей. В условиях общества устраняющие силы естественного отбора значительно ослаблены. В связи с этим некоторые говорят о том, что цивилизация ведет к ухудшению наследуемых качеств членов общества.

Такие оценки имеют смысл только в том случае, если на человечество смотрят глазами селекционера, стремящегося вывести породу людей, обладающих определенными качествами. Но общество не племенная ферма, где выводится определенный тип людей. Естественные стандарты, устанавливающие, что желательно и что нежелательно в биологической эволюции человека, отсутствуют. Любой принятый стандарт является произвольным, чисто субъективным, короче говоря, ценностным суждением. Термины расовое улучшение и расовая деградация являются бессмысленными, если не опираются на планы относительно будущего человечества.

Следует признать, что цивилизованный человек приспособлен жить в обществе, а не быть охотником в девственных лесах.

Миф о мистической общности

Праксиологическая теория общества критикуется с позиций мифа о мистической общности.

Общество, утверждают сторонники этой доктрины, не является продуктом целенаправленной деятельности человека; оно не выступает результатом сотрудничества и разделения задач. Оно исходит из непостижимых глубин, врожденных стремлений человеческого естества. Общество, говорят одни, суть сосредоточенность на Духе, являющемся Божественной Реальностью, и сопричастность благодаря unio mystica*, силе и любви Бога. Другие рассматривают общество как биологический феномен; как действие голоса крови, как узы, связывающие потомков общих предков с этими предками и друг с другом, как мистическую гармонию крестьянина и возделываемой им земли.

То, что подобные психические явления существуют в реальности, соответствует истине. Есть люди, переживающие unio mystica и ставящие это переживание превыше всего; есть люди, убежденные в том, что слышат голос крови, душой и сердцем чуют неповторимый дух родной земли. Мистический опыт и экстатический восторг явления, которые психология должна рассматривать как реальные, подобно любым другим психическим  явлениям.  Ошибка теорий  общности состоит не в их утверждениях относительно реальности подобных явлений, а в том, что они считают их первичными фактами, не зависящими ни от каких рациональных соображений.

Дикари, которым неведомы причинные связи между сожительством и беременностью, не слышат голоса крови, который связывает отца с его ребенком. Сегодня, когда эта связь известна каждому, мужчина, полностью уверенный в верности своей жены, может ощущать его. Однако, если существуют хоть малейшие сомнения в верности жены, не поможет никакой голос крови. Никто и никогда не рискнет утверждать, что сомнения относительно отцовства могут быть разрешены голосом крови. Мать, наблюдающая своего ребенка с рождения, может слышать голос крови. Если она теряет связь с младенцем очень рано, то может позднее опознать его по определенным знакам на теле, например по родинкам и шрамам, которые одно время были так популярны среди романистов. Но голос крови молчит, пока подобные наблюдения и выводы из них не заставят его заговорить. Голос крови, утверждают расисты в Германии, мистически объединяет всех членов немецкого народа. Но антропологи обнаружили, что немецкая нация является смесью потомков различных рас, подрас и племен, а не представляет собой однородную расу, ведущую свое происхождение от единого предка. Недавно онемеченный славянин, только что переделавший свое имя на немецкий лад, считает, что теперь он прочно привязан ко всему немецкому. Он не испытывает никакого внутреннего побуждения, заставляющего его влиться в ряды своих братьев и кузенов, оставшихся чехами и поляками.

Голос крови не выступает изначальным и врожденным явлением. Он порождается рациональными соображениями. Чувства и настроения, поэтически называемые голосом крови, обнаруживаются у человека, когда он полагает себя связанным с другими людьми общим предком.

То же самое верно и для религиозного экстаза и почвеннического мистицизма. Unio mystica религиозного мистика обусловлено его знакомством c основными учениями своей религии. Только человек, узнавший о величии и славе Бога, может переживать непосредственное единение с Ним. Почвеннический мистицизм связан с развитием определенных геополитических идей. Так, может статься, что жители долин или морского побережья могут включать в образ земли, к которой, по их утверждениям, они горячо привязаны, также и горные районы, им незнакомые и к чьим условиям они не приспособлены, только потому, что эти территории принадлежат политическому образованию, членами которого они являются или хотят являться. С другой стороны, часто они не могут включить в образ земли, голос которой они якобы слышат, соседние географические области, весьма схожие с их собственной страной, но по случаю принадлежащие иностранной державе.

Представители одной нации или языковой группы, а также образуемые ими семьи не всегда объединены дружбой и доброй волей. История любого народа является летописью взаимной неприязни и даже ненависти между его частями. Вспомните англичан и шотландцев, янки и южан, пруссаков и баварцев. Именно идеология преодолела эту вражду и вселила во всех членов нации или языковой группы чувства общности и сопричастия, которые сегодняшние националисты считают естественным и изначальным явлением.

Взаимное сексуальное влечение мужчин и женщин присуще животной природе человека и не зависит от мышления и теоретизирования. Его допустимо назвать изначальным, вегетативным, инстинктивным или непостижимым; не будет вреда и от метафорического утверждения, что из двух существ оно делает одно. Мы можем назвать это мистической общностью двух тел, сообществом. Однако ни сожительство, ни то, что предшествует ему или следует за ним, не порождает общественного сотрудничества и социальных форм жизни. Животные тоже соединяются в случке, но не развивают общественных связей. Семейная жизнь не просто результат сексуальных связей. Совместная жизнь детей и родителей в одной семье ни в коей мере не является естественной и необходимой. Отношения спаривания не обязательно приводят к созданию семьи. Человеческая семья является результатом мышления, планирования и действия. Именно этот факт радикально отличает ее от групп животных, которые мы per analogium* называем семьями животных.

Мистический опыт общности или объединения является не источником социальных отношений, а их продуктом.

Зеркальным двойником мифа о мистической общности является миф об естественной и изначальной антипатии между расами и народами. Согласно ему инстинкт учит человека отличать представителя своего рода от чужаков и ненавидеть последних. Отпрыски благородных рас питают отвращение к любым контактам с представителями низших рас. Чтобы опровергнуть это утверждение, достаточно лишь упомянуть факт расового смешения. Поскольку в сегодняшней Европе нет чистых рас, мы должны сделать вывод о том, что между представителями различных рас, когда-то поселившихся на этом континенте, существовало сексуальное влечение, а не отвращение. Миллионы мулатов и других полукровок служат живым опровержением того, что между различными расами якобы существует естественная антипатия.

Подобно мистическому чувству общности расовая ненависть не является естественным свойством, присущим человеку. Она продукт идеологий. Но даже если бы существовало нечто подобное естественной и врожденной ненависти между расами, оно не сделало бы общественное сотрудничество бесполезным и не лишило бы убедительности рикардианскую теорию образования связей. Общественное сотрудничество не имеет ничего общего с личной любовью или с общими заповедями любить друг друга. Люди сотрудничают в рамках разделения труда не потому, что они любят или должны любить друг друга. Они сотрудничают постольку, поскольку это лучше всего соответствует их собственным интересам. Не любовь, не милосердие, не какие-либо иные благие чувства, а правильно понятый эгоизм есть то, что изначально побуждает человека приспосабливаться к требованиям общества, уважать права и свободы окружающих и заменить вражду и конфликты мирным сотрудничеством.

7. Великое общество

Не каждое межчеловеческое отношение является общественным отношением. Когда группы людей воюют друг с другом на полное уничтожение, борются друг с другом так же безжалостно, как они уничтожают вредных животных и растения, между воюющими сторонами наличествуют взаимные связи и отношения, но они не составляют общество. Общество это совместная деятельность и сотрудничество, где каждый участник видит в успехе партнера средство для своих собственных достижений.

Битвы, в которых первобытные орды и племена сражались за источники воды, охотничьи и рыболовные угодья, пастбища и добычу, были безжалостным истреблением друг друга. Это были тотальные войны. Такими же были в XIX в. первые стычки европейцев с аборигенами вновь открытых территорий. Но уже в первобытную эпоху, задолго до того времени, о котором существуют исторические сведения, стал развиваться другой тип поведения. Даже во время войны люди сохраняли элементы общественных отношений, установленные до этого; сражаясь против народов, с которыми ранее не имели никаких контактов, они стали брать в расчет то, что между человеческими существами, несмотря на сиюминутную враждебность, в дальнейшем возможны договоренности и сотрудничество. Войны велись для наказания врагов, но действия противников больше не были жестокими и безжалостными в полном смысле этого слова. Воюющие стороны стали уважать некоторые границы, за которые в борьбе против людей в отличие от борьбы со зверями не следует переступать. Над неистребимой ненавистью, неистовым разрушением и истреблением стал господствовать общественный элемент. Возникло представление о том, что любого противника следует рассматривать как потенциального партнера в будущем сотрудничестве, что это не следует игнорировать в ходе ведения боевых действий. Люди признали, что мирное сотрудничество является лучшим средством ведения борьбы за биологическое выживание. Мы даже можем сказать, что, как только люди осознали, что более выгодным будет сделать побежденного рабом, чем убить его, воины, еще сражаясь, стали думать о последствиях, о мире. Порабощение, вообще говоря, было первым шагом к сотрудничеству.

Воцарение идеи, что даже во время войны не каждое действие считается допустимым, что существуют дозволенные и недозволенные способы ведения боевых действий, что существуют законы, т.е. общественные отношения, общие для всех стран, даже для воюющих в данный момент друг с другом, в конце концов создало великое общество, включающее в себя всех людей и все страны. Многочисленные региональные общества были объединены в одно всемирное общество.

Воюющие стороны, ведущие войну не со звериной жестокостью, а в соответствии с человеческими и общественными правилами ведения боевых действий, отказываются от использования некоторых методов уничтожения с целью добиться аналогичной уступки со стороны своих противников. До тех пор, пока соблюдаются эти правила, между воюющими существуют общественные отношения. Враждебные действия сами по себе являются не только необщественными, но и антиобщественными. Неразумно определять термин общественные отношения таким образом, чтобы включать в него действия, направленные на уничтожение других людей и на срыв их действий[Такой терминологией пользуется Леопольд фон Визе (Wiese L. von. Allgemeine Soziologie. M??ь??nich, 1924. I. 10 ff).]. Там, где отношения между людьми направлены исключительно на причинение обоюдного вреда, нет никакого общества, никаких общественных отношений.

Общество это не просто взаимодействие. Взаимодействие, взаимное влияние существуют между всеми частями Вселенной: между волком и загрызаемой им овцой; между микробом и убивающим его человеком; между падающим камнем и предметом, на который он падает. С другой стороны, общество всегда состоит из людей, действующих в сотрудничестве с другими людьми для того, чтобы предоставить возможность всем участникам достичь свои собственные цели.

8. Инстинкт агрессии и разрушения

Некоторые утверждают, что человек суть хищник, чьи естественные врожденные инстинкты побуждают его драться, убивать и разрушать. Цивилизация, создавая неестественную гуманистическую вялость, которая отдаляет человека от его животного происхождения, пытается подавить эти импульсы и потребности. Это сделало человека испорченным хилым существом, которое стыдится своей принадлежности к животному миру и гордо называет свою порочность подлинной человечностью. С целью прекратить дальнейшую деградацию человеческого вида, необходимо освободить его от пагубного воздействия цивилизации. Цивилизация это просто изобретение неполноценных людей. Эти заморыши слишком слабы, чтобы противостоять энергичным героям, слишком малодушны, чтобы вынести вполне заслуженное наказание полным истреблением, и слишком ленивы и высокомерны, чтобы служить рабами господам. Таким образом, они вынуждены прибегнуть к хитрому паллиативу. Они извратили извечные критерии ценности, безусловно зафиксированные непреложными законами Вселенной; они распространили этику, которая называет их собственную неполноценность добродетелью, а возвышение благородных героев злом. Этот нравоучительный мятеж рабов должен быть подавлен и путем переоценки всех ценностей. Этика рабов, постыдный результат возмущения заморышей, должна быть полностью отброшена; ей на смену должна прийти этика сильных или, строго говоря, аннулирование любых этических ограничений. Человек должен стать достойным сыном своих предков, благородных хищников ушедших дней.

Подобные доктрины обычно называются социальным или социологическим дарвинизмом. Нам нет необходимости оценивать здесь уместность этой терминологии. В любом случае ошибочно применять определения эволюционный или биологический к учениям, которые беспечно охаивают всю историю человечества c того самого момента, когда человек только-только начал подниматься над чисто животным существованием своих дочеловеческих предков, как непрерывное движение к деградации и разложению. Для оценки изменений, происходящих в живых существах, биология предлагает только один стандарт: являются ли эти изменения успешным приспособлением индивидов к условиям среды и соответственно увеличением их шансов в борьбе за выживание? С этой точки зрения цивилизацию, безусловно, следует рассматривать как благо, а не зло. Она дала возможность человеку выстоять в борьбе против всех остальных живых существ, и крупных хищников, и даже более опасных микробов; она приумножила человеческие средства существования; она сделала среднего человека выше, сообразительнее, универсальнее и удлинила среднюю продолжительность его жизни; она дала человеку неоспоримое господство на земле; она во много раз увеличила народонаселение и подняла уровень жизни до высот, которые и не снились неотесанному пещерному человеку доисторической эпохи. Действительно, эта эволюция остановила развитие определенных умений и дарований, бывших некогда полезными в борьбе за выживание и утративших свою полезность в изменившихся обстоятельствах. С другой стороны, она развила иные таланты и навыки, которые необходимы для жизни в обществе. Однако биологический и эволюционный взгляды не должны возражать против такой замены. Для первобытного человека железный кулак и драчливость были столь же полезными, как знание арифметики и правописания для современного человека. Для любого биологического критерия было бы весьма произвольным и противоречивым называть естественными и соответствующими человеческой природе лишь характеристики, полезные первобытному человеку, и осуждать таланты и навыки, крайне необходимые цивилизованному человеку, как признаки деградации и биологического вырождения. Советовать людям вернуться к физическим и интеллектуальным характеристикам своих доисторических предков не более разумно, чем просить их отказаться от вертикальной походки и снова отрастить хвост.

Стоит заметить, что люди, особенно отличившиеся в превознесении свирепых импульсов наших диких пращуров, сами были столь хрупки, что их тела не соответствовали бы требованиям жизни в опасности. Даже до своего умственного распада Ницше был столь болезненным, что единственным  климатом, который он мог перенести, был климат долины Энгадин [46] и некоторых районов Италии. Он был бы не в состоянии довести до конца свою работу, если цивилизованное общество не защитило бы его утонченную нервную систему от суровости жизни. Апостолы насилия писали свои книги, укрывшись под спасительной крышей буржуазной защищенности, которую они высмеивали и поносили. Они свободно публиковали свои подстрекательские проповеди, поскольку презираемый ими либерализм гарантировал свободу прессы. Они оказались бы в отчаянном положении, если бы отказались от благ цивилизации, высмеиваемой в их философии. И как бы тогда выглядел весьма застенчивый Жорж Сорель, так далеко зашедший в восхвалении жестокости, что обвинил современную систему образования в ослаблении врожденной склонности человека к насилию![Sorel G. R??й??flexions sur la violence. 3d ed. Paris, 1912. P. 269.]

Можно допустить, что у первобытного человека страсть к убийству и разрушению и предрасположенность к жестокости были врожденными. Мы можем также предположить, что в тех условиях склонность к агрессии и убийству служила сохранению жизни. Когда-то человек был жестоким зверем. (Нет нужды исследовать вопрос, был ли доисторический человек плотоядным или травоядным.) Но нельзя забывать, что физически он был слабым животным; он не смог бы противостоять крупным хищникам, если бы не был оснащен своеобразным оружием, разумом. То, что человек является разумным существом и поэтому не просто автоматически поддается любому порыву, а регулирует свое поведение, руководствуясь рациональными соображениями, не должно называться неестественным с зоологической точки зрения. Рациональное поведение означает, что человек, столкнувшись с тем, что не в состоянии удовлетворить все свои влечения, желания и потребности, отказывается от удовлетворения тех, которые он считает менее насущными. Чтобы не подвергать опасности функционирование общественного сотрудничества, человек вынужден воздерживаться от удовлетворения тех желаний, которые будут препятствовать существованию социальных институтов. Нет сомнений, что такое самоотречение болезненно. Однако человек должен делать выбор. Он отказался от удовлетворения некоторых желаний, несовместимых с общественной жизнью, и отдал предпочтение удовлетворению тех желаний, которое возможно исключительно или в большей степени в условиях системы разделения труда. Он вступил на путь, ведущий к цивилизации, общественному сотрудничеству и богатству.

Это решение не является необратимым и окончательным. Выбор отцов не ограничивает свободу сыновей делать выбор. Они могут изменить решение на противоположное. В любое мгновение они могут приступить к переоценке ценностей и предпочесть варварство цивилизации или, как говорят некоторые авторы, душу интеллекту, мифы разуму и насилие миру. Но они должны выбирать. Невозможно одновременно обладать вещами, несовместимыми друг с другом.

Наука с позиции оценочной нейтральности не осуждает апостолов насилия за безумную страсть к убийству и болезненное наслаждение от садизма. Ценностные суждения субъективны, и либеральное общество каждому дарует право свободно выражать свои чувства. Цивилизация не уничтожает изначальную склонность к агрессии, жажде кровопролития и жестокости, которыми характеризуется первобытный человек. Она дремлет внутри многих цивилизованных людей и вырывается наружу как только ограничения, выработанные цивилизацией, начинают сдавать свои позиции. Вспомните невыразимый ужас нацистских концлагерей. Газеты постоянно сообщают об отвратительных преступлениях, демонстрирующих скрытое влечение к содомии. Самые популярные романы и кинофильмы повествуют о кровопролитии и жестокости. Бои быков и петушиные бои собирают огромные толпы.

Если автор говорит: толпа жаждет крови и я вместе с ней, то он может быть прав, утверждая, что первобытный человек тоже получал наслаждение от убийства. Но он делает ошибку, если проходит мимо того, что удовлетворение подобных садистских желаний причиняет ущерб существованию общества, или утверждает, что подлинная цивилизация и хорошее общество являются достижением людей, беспечно предававшихся своей страсти к насилию, убийству и жестокости, подавление животных порывов угрожает эволюции человечества и замена гуманизма варварством спасет человека от деградации. Общественное разделение труда и сотрудничество опираются на примиряющее разрешение споров. Не война, как говорил Гераклит, а мир является источником общественных отношений [47]. У человека есть и иные врожденные потребности, помимо страсти к кровопролитию. Если он желает удовлетворить эти иные желания, то должен отказаться от стремления убивать. Те, кто желает сохранить собственные жизнь и здоровье, должны осознать, что уважение к жизням и здоровью других людей лучше служит этой цели, чем противоположный образ поведения. Можно сожалеть о таком положении дел. Но подобные сетования не изменят упрямых фактов.

Бесполезно отвергать это утверждение, отсылая к иррациональности. Инстинктивные побуждения не поддаются проверке разумом, поскольку разум имеет дело только со средствами для достижения преследуемых целей, но не конечными целями. Однако от животных человека отличает как раз то, что он помимо собственной воли не поддается инстинктивным порывам для того, чтобы сделать выбор между удовлетворением несовместимых конфликтующих желаний.

Нельзя говорить массам: доставьте себе удовольствие, удовлетворив свою потребность в убийстве; это подлинно человеческое проявление и лучше всего отвечает интересам вашего благополучия. Им нужно сказать: если вы удовлетворите свою жажду крови, то должны отказаться от многих других желаний. Вы хотите есть, пить, одеваться, жить в красивых домах и тысячи других вещей, которые вам может предоставить только общество. Вы не можете иметь все, вы должны выбирать. Жизнь в опасности и сладострастие садизма могут доставлять вам удовольствие, но они несовместимы с защищенностью и изобилием, которых вы также не желаете лишиться.

Праксиология как наука не может посягать на права индивидов выбирать и действовать. Окончательное решение остается за действующим человеком, а не за теоретиками. Вклад науки в жизнь и деятельность состоит не в том, чтобы выносить ценностные суждения, а в том, чтобы прояснить условия, в которых человеку предстоит действовать и разъяснять последствия различных способов действия. Она предоставляет действующему человеку всю информацию, необходимую ему для того, чтобы сделать выбор в условиях полной осведомленности о его последствиях. Она готовит своего рода оценки затрат и результатов. И ее оценка будет неправильна, если она упустит хотя бы один момент, оказывающий влияние на выбор и решения людей.

Неверное толкование современной естественной науки, особенно дарвинизма

Некоторые современные антилибералы (и правые, и левые) основывают свои учения на неверно истолкованных достижениях современной биологии.

1. Люди не равны. Либерализм XVIII в., подобно нынешнему эгалитаризму, начинает с самоочевидной истины, с того, что все люди созданы равными и наделены Создателем определенными неотчуждаемыми правами. Несмотря на это, говорят защитники биологической философии общества, естественные науки неопровержимо показали, что все люди разные. В рамках экспериментальных наблюдений явлений природы для такой концепции, как естественные права, не осталось места. Природа бесчувственна и безразлична в отношении жизни и счастья живого существа. Природа это железная необходимость и регулярность. Связывание воедино скользкого и туманного понятия свободы и неизменяемых абсолютных законов космического порядка является метафизической бессмыслицей. Таким образом, основополагающая идея либерализма разоблачается как ошибочная.

Действительно,  либеральное  и  демократическое  движения  XVIII  и XIX вв. большую часть своей силы черпали в доктрине естественного права [48] и врожденных неотторжимых прав индивидуума. Эти идеи, впервые разработанные в древней философии и теологии иудаизма, овладели и христианской мыслью. Некоторые антикатолические секты сделали их центральным пунктом своих политических программ. Их обосновывал длинный ряд выдающихся философов. Они стали популярными и были самой мощной движущей силой продемократической эволюции. Они поддерживаются и сегодня. Их защитники не беспокоятся о том неопровержимом факте, что Бог или природа не создали людей равными, так как одни рождаются крепкими и здоровыми, а другие изуродованными и калеками. Сюда же относятся все различия между людьми, создаваемые образованием, возможностями и социальными институтами.

Но учения утилитаристской философии и классической экономической теории не имеют ничего общего с доктриной естественного права. Для них имеет значение только общественная полезность. Они рекомендуют народное правительство, частную собственность, терпимость и свободу не потому, что они естественны и справедливы, а потому что они полезны. Стержнем философии Рикардо является демонстрация того, что общественное сотрудничество и разделение труда между людьми, которые во всех отношениях совершенны и более эффективны, и людьми, которые во всех отношениях неполноценны и менее эффективны, полезны для обеих групп. Радикал Бентам утверждает: Естественные права просто чепуха: естественные и неотъемлемые права риторическая чепуха[Bentham. Anarchical Fallacies; being an Examination of the Declaration of Rights issued during the French Revolution//In: Works. Ed. by Bowring. II. 501.]. Для него единственной целью правительства должно быть наибольшее счастье наивозможно большего числа членов общества[Бентам И. Основные начала гражданского кодекса//Избранные сочинения Иеремии Бентама. СПб.: Русская книжная торговля, 1867. С. 321.]. Соответственно, исследуя, что будет правильным, он не интересуется предвзятыми идеями, касающимися планов и намерений природы и Бога, навечно скрытых от смертного человека; он стремится обнаружить то, что лучше всего служит росту человеческого благосостояния и счастья. Мальтус показал, что природа, ограничивая средства пропитания, жалует право на существование не любому живому существу и, необдуманно поддаваясь естественному инстинкту размножения, человек никогда не избавится от голода. Он настаивал на том, что человеческая цивилизация и благополучие могут развиться только в той мере, в какой человек научится сдерживать свои сексуальные потребности с помощью моральных ограничений. Утилитаристы сражаются против деспотичного правительства и привилегий не потому, что они противоречат естественному праву, а потому, что они наносят вред экономическому процветанию. Они рекомендуют равенство перед гражданским правом не потому, что люди равны, а потому, что такая политика полезна для общества. Отвергая призрачное понятие естественного права и равенства людей, современная биология лишь повторяет то, чему утилитаристские поборники либерализма и демократии учили задолго до этого и более убедительно. Очевидно, что никакая биологическая доктрина никогда не сможет лишить обоснованности взгляды философии утилитаризма на общественную полезность демократического правительства, частной собственности, свободы и равенства перед законом. Распространенность в наши дни доктрин, одобряющих распад общества и ожесточенные конфликты, является не так называемой адаптацией социальной философии к открытиям биологии, а почти всеобщим неприятием философии и экономической теории утилитаризма. Люди заменили ортодоксальную идеологию гармонии правильно понятых, т.е. долгосрочных интересов всех индивидов, общественных групп и народов, идеологией непримиримых классовых и международных конфликтов. Люди воюют друг с другом, потому что убеждены: истребление и ликвидация противников являются единственным средством повышения их собственного благосостояния.

2. Социальные последствия дарвинизма.  Разработанная Дарвином эволюционная теория, утверждает школа социального дарвинизма, ясно продемонстрировала, что в природе нет таких понятий, как мир и уважение к жизни и благополучию других. В природе всегда существуют борьба и безжалостное уничтожение слабых, тех, кто не смог себя защитить. Либеральные планы вечного мира и во внешних, и во внутренних отношениях являются результатом обманчивого рационализма, противоречащего естественному порядку.

Однако понятие борьбы за существование в том виде, в котором Дарвин позаимствовал его у Мальтуса и применил в своей теории, должно пониматься в метафорическом смысле. Оно означает, что живое существо активно сопротивляется силам, причиняющим вред его собственной жизни. Это сопротивление, чтобы быть успешным, должно соответствовать внешним обстоятельствам, в которых данное существо вынуждено отстаивать себя. Это не обязательно будет война на уничтожение, как в случае отношений между людьми и болезнетворными микробами. Разум подсказывает, что для человека самым адекватным средством улучшения своего положения является общественное сотрудничество и разделение труда. Они являются главным оружием человека в борьбе за выживание. Но они могут работать только в условиях мира. Войны, гражданские войны и революции мешают достижению человеком успехов в борьбе за существование, потому что разрушают аппарат общественного сотрудничества.

3. Разум и рациональное поведение, называемое неестественным. Христианская теология осуждает животные функции человеческого тела и описывает душу как нечто внешнее по отношению к любому биологическому явлению. Недооценка некоторыми нашими современниками всего, что отличает человека от животного, является преувеличенной реакцией на эту философию. По их мнению, человеческий разум уступает животным инстинктам и порывам; он неестествен и поэтому плох. Для них термины рационализм и рациональное поведение имеют оскорбительные оттенки. Совершенный человек, настоящий человек это существо, которое в большей степени подчиняется первобытным инстинктам, чем разуму.

Очевидной истиной является то, что разум важнейший отличительный признак человека, а также биологическое явление. Он не более и не менее естествен, чем любой другой признак вида homo sapiens, например вертикальная походка или безволосая кожа.


VIII. ЧЕЛОВЕЧЕСКОЕ ОБЩЕСТВО

1. Человеческое сотрудничество

Общество представляет собой согласованную деятельность, сотрудничество.

Общество результат сознательного и целеустремленного поведения. Это не означает, что индивиды путем заключения договоров учредили человеческое общество. Действия, приведшие к общественному сотрудничеству и ежедневно их воспроизводящие, не преследовали ничего, кроме сотрудничества и взаимной помощи друг другу для достижения конкретных единичных целей. Весь комплекс взаимоотношений, созданный этими согласованными действиями, называется обществом. Оно заменяет совместной работой по крайней мере представимую изолированную жизнь индивидов. Общество суть разделение и соединение труда. В своей ипостаси действующего животного человек становится общественным животным.

Отдельный человек рождается в социально упорядоченной среде. Только в этом смысле мы можем принять высказывание, что общество логически или исторически предшествует индивиду. В любом другом смысле это изречение либо бессодержательно, либо бессмысленно. Индивид живет и действует в обществе. Но общество есть не что иное, как объединение индивидов для совместных усилий. Оно существует только в действиях отдельных людей. Искать его вне поведения индивидов заблуждение. Разговоры об автономном и независимом существовании общества, его жизни, душе, поведении являются метафорой, которая легко приводит к грубым ошибкам.

Споры о том, что следует считать конечной целью общество или индивида и следует ли интересы общества подчинять интересам индивида или интересы индивида интересам общества, бесплодны. Деятельность есть всегда деятельность отдельного человека. Общественный, или социальный, элемент представляет собой определенную ориентацию поведения отдельных людей. Категория цели имеет смысл только тогда, когда применяется к деятельности. Приверженцы теологии и метафизики истории могут обсуждать цели общества и замыслы, которые Бог желает воплотить в обществе, точно так же, как они обсуждают предназначение всех остальных частей Вселенной. Представителям науки, которая неотделима от разума и представляет собой инструмент, явно непригодный для трактовки этих проблем, не следует ввязываться в отвлеченные рассуждения, касающиеся этих проблем, это бесперспективно.

В рамках общественного сотрудничества между членами общества может возникнуть чувство симпатии и дружбы, чувство сплоченности. Эти чувства являются источником самого восхитительного и возвышенного опыта человека. Они самые драгоценные украшения жизни; они поднимают животных особей рода человеческого до высот действительно человеческого существования. Тем не менее вопреки утверждениям некоторых они не являются факторами (действующими силами), формирующими общественные отношения. Они суть плоды общественного сотрудничества и расцветают только в его рамках; они не предшествуют установлению общественных отношений и не являются семенами, из которых те произрастают.

Сотрудничество, общество, цивилизация и трансформация зверо-человека в человеческое существо являются порождением того фундаментального факта, что работа, выполняемая в условиях разделения труда, является более производительной, чем изолированная работа, а также того, что разум человека способен осознать эту истину. Если бы не эти обстоятельства, люди навсегда были бы обречены оставаться друг для друга смертельными врагами, непримиримыми соперниками в попытках отстоять свою долю скудных средств к существованию, предоставляемых природой. Любой человек был бы вынужден видеть во всех остальных людях своих врагов; его стремление удовлетворить собственные аппетиты ввергло бы его в состояние острого конфликта со всеми соседями. А в подобных обстоятельствах не может возникнуть никакой симпатии.

Одни социологи утверждают, что исходным и элементарным фактом в обществе является осознание рода[Giddings F. M. The Principles of Sociology. New York, 1926. P. 17.]. Другие считают, что никакие общественные системы не были бы возможны, если бы не существовало чувства общности, или сплоченности[MacIver R. M. Society. New York, 1937. P. 67.]. С этим можно согласиться при условии правильного понимания этих весьма неопределенных и неясных терминов. Мы можем назвать осознание рода, чувство общности или сплоченности признанием того, что все остальные человеческие существа являются потенциальными соратниками в борьбе за выживание, поскольку они способны осознать обоюдную пользу сотрудничества, в то время как у животных этот дар отсутствует. Однако мы не должны забывать, что именно два упомянутых выше факта и вызывают это чувство или осознание. В гипотетическом мире, где разделение труда не повышало бы производительность труда, не существовало бы никакого общества. Не было бы чувства благожелательности или доброй воли.

Принцип разделения труда является одним из величайших основополагающих принципов космического становления и эволюционных изменений. Биологи были правы, позаимствовав концепцию разделения труда из социальной философии и адаптировав ее к своей области исследований. Между разными частями любого живого организма существует разделение труда. Более того, существуют органические целостности, состоящие из сотрудничающих особей животных; подобные скопления муравьев и пчел принято метафорически называть животными сообществами. Но никогда не следует забывать, что отличительной чертой человеческого общества является целенаправленное сотрудничество; общество есть результат человеческой деятельности, т.е. сознательного стремления к достижению цели. Насколько нам известно, в процессах, приводящих к возникновению структурно-функциональных систем растительных и животных тел, и в функционировании сообществ муравьев, пчел и шершней этот элемент отсутствует. Человеческое общество это интеллектуальное и духовное явление. Оно является результатом сознательного использования универсального закона, определяющего космическое становление, а именно более высокую производительность разделения труда. В каждом примере действия, признание законов природы означают постановку их на службу человеческих усилий по улучшению условий существования.

2. Критика холистического и метафизического взгляда на общество

В соответствии с доктринами универсализма, концептуального реализма, холизма, коллективизма и некоторых представителей гештальтпсихологии общество представляет собой сущность, живущую своей собственной жизнью, отдельной и независимой от жизни индивидов, действующую в своих собственных интересах и стремящуюся к собственным целям, отличным от целей, преследуемых индивидами. Естественно, в этом случае может возникнуть антагонизм между целями общества и целями составляющих его членов. Для того чтобы обеспечить расцвет и дальнейшее развитие общества, будет необходимо преодолеть эгоизм индивидов и заставить их пожертвовать своими эгоистичными планами ради общества. Тут любая холистическая доктрина вынуждена отказываться от светских методов человеческой науки и логических рассуждений и присоединяться к какому-либо теологическому или метафизическому вероисповеданию. Они должны предположить, что Провидение посредством своих пророков, апостолов и харизматических вождей направляет изначально грешных, т.е. склонных преследовать собственные цели, людей на путь добродетельности, как того желает Господь Бог, Мировой Дух или история.

С незапамятных времен верования первобытных племен соответствовали именно этой философии. Она была частью всех религиозных учений. Человек обязан подчиняться закону, исходящему от сверхчеловеческой силы, и повиноваться данной ей власти обеспечивать выполнение этого закона. Следовательно, порядок, созданный этим законом, человеческое общество есть дело Божества, а не человека. Если бы Бог не вмешался и не просветил заблуждающееся человечество, общество так бы и не возникло. Следует признать, что общественное сотрудничество благословение человека; действительно человек сумел преодолеть варварство и моральные и материальные страдания первобытного состояния лишь в рамках общества. Тем не менее сам бы он никогда не нашел дорогу к спасению. Приспособление к требованиям общественного сотрудничества и подчинение предписаниям нравственного закона накладывают на него жесткие ограничения. С позиций своего жалкого интеллекта он считал бы отказ от ожидаемой выгоды злом и лишением. Он был бы неспособен осознать несравненно большие, хотя и более отдаленные, выгоды отказа от сегодняшних и видимых удовольствий. Если бы не сверхъестественное откровение, сам бы он никогда не узнал, что именно его судьба хочет, чтобы он сделал для своего собственного блага и для блага своих потомков.

Научная теория, разработанная социальной философией рационализма и либерализма XVIII в., а также современной экономической наукой, не обращается за помощью к чудотворному вмешательству неких сверхъестественных сил. Любой шаг индивида от изолированной деятельности в направлении совместной деятельности приводит к немедленному и видимому улучшению условий его жизни. Выгоды от мирного сотрудничества и разделения труда всеобщи. Они тотчас же приносят пользу именно данному поколению, а не отдаленным потомкам. Ибо все, чем индивид жертвует ради общества, он сполна компенсирует большей выгодой. Его жертва воображаема  и временна;  он отказывается  от  меньшего выигрыша с целью позднее получить больший. Ни одно разумное существо не может не заметить этого очевидного факта. Стимулом усиления общественного сотрудничества путем расширения сферы разделения труда или укрепления гарантий и законодательной защиты мира служит желание всех, кого это касается, улучшить условия своего существования. Преследуя собственные правильно понимаемые интересы, индивид работает на усиление общественного сотрудничества и мирных взаимоотношений. Общество есть продукт человеческой деятельности, т.е. человеческого стремления к устранению, насколько это возможно, любого беспокойства. И чтобы объяснить его становление и эволюцию, нет необходимости прибегать к явно оскорбительной для религиозного разума доктрине, в соответствии с которой акт творения был настолько несовершенным, что для предотвращения его краха требуется постоянное вмешательство сверхъестественных сил.

Историческая роль теории разделения труда, разработанной английской политической экономией от Юма до Рикардо, состоит в полном развенчании всех метафизических доктрин, относящихся к происхождению и функционированию общественного сотрудничества. Она завершила духовное, моральное и интеллектуальное освобождение человечества, начатое философией эпикурейства. Она заменила прежнюю гетерономную и интуиционистскую этику автономной рациональной моралью. Закон и законность, нравственные нормы и общественные институты не почитаются более как непостижимый перст Божий. Они имеют человеческое происхождение, и единственная мерка, которую к ним можно применить, это их целесообразность относительно благосостояния людей. Утилитарист не говорит: Fiat justitia, pereat mundus*. Он говорит: Fiat justitia, ne pereat mundus**. Он не требует от человека отказа от собственного благополучия ради общества. Он рекомендует ему осознать, в чем состоят его правильно понимаемые интересы. На его взгляд, величие Бога проявляется не в суетливом вмешательстве в разного рода дела государей и политиков, а в наделении своих созданий разумом и стремлением к счастью3.

Важнейшая проблема любой разновидности универсалистской, коллективистской и холистической социальной философии заключается в следующем: по каким признакам следует отличать подлинные законы, аутентичные слова апостолов Бога и законной власти. Многие утверждают, что Провидение послало именно их, и каждый из этих пророков проповедует свое Евангелие. Для истинно верующего никаких сомнений не существует; он абсолютно убежден в том, что исповедует единственно верное учение. Но именно твердость этого убеждения делает антагонизм непримиримым. Каждая партия готова сделать свои принципы господствующими. Но поскольку логическая аргументация не позволяет сделать выбор между конкурирующими вероучениями, для урегулирования таких споров не остается иного средства, кроме вооруженного конфликта. Нерационалистские, неутилитаристские, нелиберальные социальные теории должны порождать войны и гражданские войны до тех пор, пока один из противников не будет уничтожен или подавлен. История великих мировых религий является летописью сражений и войн, так же как и история сегодняшних фальшивых религий, социализма, государственничества и национализма.

Нетерпимость и пропаганда в виде меча солдата или палача присущи любой системе гетерономной этики. Законы Бога или Судьбы претендуют на всеобщность, а властям, которые они объявляют законными, все люди по праву должны повиноваться. До тех пор, пока престиж гетерономных нравственных принципов и основанных на них философских выводов концептуального реализма оставался незыблемым, не было и речи о терпимости и прочном мире. Прекращение борьбы было всего лишь накоплением новых сил для будущих сражений. Идея терпимости к отличным взглядам других людей смогла укорениться лишь после того, как либеральные доктрины разрушили чары универсализма. В свете философии утилитаризма общество и государство больше не считаются институтами, предназначенными для поддержания мирового порядка, который по соображениям, скрытым от разума человека, нравится Богу, несмотря на то, что явно ущемляет мирские интересы многих, если не подавляющего большинства, живущих сегодня. Наоборот, общество и государство являются для всех людей важнейшим средством достижения целей, которые они преследуют по собственной воле. Они созданы человеческими усилиями и их сохранение и наиболее приемлемая организация являются задачами, по существу не отличающимися от других забот человеческой деятельности. Сторонники гетерономной морали и коллективистских доктрин не могут надеяться продемонстрировать путем рациональных рассуждений верность своей специфической разновидности этических принципов, а также превосходство и исключительную законность своего социального идеала. Они вынуждены просить людей доверчиво принять их идеологическую систему и покориться власти, которую сами считают справедливой; они стремятся заставить замолчать несогласных или привести их к повиновению.

Разумеется, всегда будут существовать индивиды или группы индивидов, интеллект которых настолько ограничен, что они неспособны осознать выгоды, которые предоставляет им общественное сотрудничество. Моральные устои и сила воли других настолько слабы, что они не могут сопротивляться искушению добиться эфемерных преимуществ посредством действий, наносящих вред ровному функционированию общественной системы. Ибо приспособление индивида к требованиям общественного сотрудничества требует жертв. Конечно, эти жертвы временны и мнимы, так как с лихвой компенсируются несравненно большей выгодой, которую обеспечивает жизнь в обществе. Однако в данное мгновение, в течение самого акта отказа от ожидаемого наслаждения, они являются болезненными, и не каждый может осознать их будущую выгодность и вести себя соответственно. Приверженцы анархизма [43] считают, что образование поможет людям понять, какого поведения требуют их интересы; получив правильное образование, они по собственной воле будут подчиняться правилам поведения, необходимым для сохранения общества. Анархисты утверждают, что общественный порядок, при котором никто не обладает привилегиями в ущерб согражданам, может существовать без принуждения и насилия, направленных на предотвращение действий, приносящих обществу вред. Такое идеальное общество может обойтись без государства и правительства, т.е. без полиции, общественного аппарата сдерживания и принуждения.


IX. РОЛЬ ИДЕЙ

1. Человеческий разум

Разум является специфическим и характерным признаком. Праксиологии нет необходимости поднимать вопрос о том, является ли разум подходящим инструментом для познания конечной и абсолютной истины. Она исследует разум постольку, поскольку он дает человеку возможность действовать.

Все объекты, являющиеся субстратом человеческих ощущений, восприятия и наблюдений, доступны также и чувствам животных.

Но только человек имеет способность преобразовывать раздражения органов чувств в наблюдения и опыт. И лишь человек может упорядочивать разнообразные наблюдения и опыт в связную систему.

Деятельности предшествует размышление. Размышление означает обдумывание будущего действия заранее и воспроизведение прошлого действия в дальнейшем. Размышление и действие неразделимы. Любое действие всегда основывается на определенном представлении о причинных связях. Тот, кто думает о причинном отношении, думает о теореме. Деятельность без мышления, практика без теории невообразимы. Обоснование может быть ошибочным, а теория неверной, но мышление и теоретизирование присутствуют в любой деятельности. Но обдумывание это всегда обдумывание возможного действия. Даже тот, кто размышляет о чистой теории, предполагает, что теория верна, т.е. действие, выполняемое в соответствии с ней, приведет к предсказываемым на ее основе результатам. Для логики несущественно, выполнимо ли это действие или нет.

Думает всегда индивид. Общество не думает, точно так же, как оно не ест и не пьет. Эволюция человеческих рассуждений от наивных размышлений первобытного человека до более утонченной современной научной мысли происходила в обществе. Однако размышляет всегда индивид. Существует совместная деятельность, но нет совместного размышления. Существует только традиция, сохраняющая мысли и передающая их другим в качестве стимула для их собственного размышления. У человека нет иного способа усвоить мысли своих предшественников, кроме как продумав их заново. Затем, конечно, он будет в состоянии пойти дальше, основываясь на мыслях своих предтеч. Основное средство традиции слово. Мышление связано с языком, и наоборот. Идеи воплощаются в термины. Язык является таким же инструментом мышления, как последнее является инструментом общественной деятельности.

История идей и мышления суть слово, передаваемое из поколения в поколение. Взгляды более позднего времени формируется на основе взглядов предшествующих эпох. Без такого стимулирования интеллектуальный прогресс был бы невозможен. Непрерывность человеческой эволюции, посев для потомков и сбор урожая на земле, расчищенной и вспаханной предками, также проявляется в истории науки и идей. Мы унаследовали от наших прадедов не только запас благ различных порядков, которые являются источником материального благополучия; мы унаследовали также идеи и мысли, теории и технологии, которым наши размышления обязаны своей производительностью.

Но размышления это всегда проявление индивидов.

2. Мировоззрение и идеология

Теории, направляющие деятельность, часто несовершенны и неудовлетворительны. Они могут быть противоречивыми и непригодными для встраивания во всеобъемлющую и логически стройную систему.

Если мы представим все теоремы и теории, направляющие поведение отдельных индивидов и групп, в виде логически связного комплекса и попытаемся, насколько это возможно, привести их в систему, т.е. во всеобъемлющий каркас знания, то можем говорить о нем как о мировоззрении. Мировоззрение как теория является объяснением всего, а как руководство к действию мнением относительно наилучшего средства устранения беспокойства в той мере, насколько это возможно. Таким образом, мировоззрение, с одной стороны, является объяснением всех явлений, а с другой стороны, технологией в обоих значениях этого термина, взятого в самом широком смысле. Религия, метафизика и философия стремятся снабдить нас мировоззрением. Они объясняют Вселенную и советуют человеку, как себя вести.

Понятие идеологии уже, чем понятие мировоззрения. Говоря об идеологии, мы имеем в виду только человеческую деятельность и общественное сотрудничество и пренебрегаем проблемами метафизики, религиозными догматами, естественными науками и выводимыми из них технологиями. Идеология это совокупность наших теорий относительно индивидуального поведения и общественных отношений. И мировоззрение, и идеология выходят за рамки ограничений, накладываемых на чисто нейтральное и академичное исследование вещей как они есть. Они являются не просто научными теориями, а доктринами о должном, т.е. о конечных целях, к которым должен стремиться человек в своих земных делах.

Аскетизм учит, что единственный доступный человеку способ избавления от боли и достижения полного покоя, удовлетворения и счастья, это отвернуться от земных тревог и жить, не беспокоясь о мирских делах. Нет иного пути спасения, кроме как отказаться от стремления к материальному благополучию, смиренно переносить превратности земного бытия и посвятить себя исключительно подготовке к вечному блаженству. Однако число тех, кто последовательно и непоколебимо подчиняется принципам аскетизма, так мало, что непросто привести в качестве примера больше нескольких имен. Представляется, что полная пассивность, пропагандируемая аскетизмом, противоречит природе. Очарование жизни побеждает. Принципы аскетизма были искажены. Даже самые праведные отшельники допускали уступки жизни и земным заботам, которые не согласовывались с их суровыми принципами. Но как только человек принимает во внимание любую земную тревогу и меняет чисто вегетативные идеалы на признание земных забот, пусть и обусловленных и несовместимых c остатками открыто признаваемой доктрины, он перекидывает мостик через пропасть, отделяющую его от тех, кто сказал да стремлению к земным целям. Теперь он имеет нечто общее со всеми остальными.

Мысли людей о вещах, относительно которых ни чистые логические рассуждения, ни опыт не дают никакого знания, могут различаться столь радикально, что не может идти и речи ни о каком согласии. В этой сфере, где свободный полет мысли не ограничен ни логическим мышлением, ни опытом, человек может дать выход своей индивидуальности и субъективизму. Нет ничего более личного, чем понятие и представления о божественном. Лингвистические термины неспособны передать то, что говорится о божественном; невозможно установить, понимает ли слушатель их точно так же, как и говорящий. Относительно загробной жизни согласие недостижимо. Религиозные войны являются самыми ужасными войнами, так как ведутся безо всяких видов на примирение.

Но там, где замешаны земные вещи, вступает в действие природное родство всех людей и идентичность условий сохранения их жизней. Более высокая продуктивность сотрудничества, основанного на разделении труда, делает общество для любого человека важнейшим средством достижения его собственных целей, какими бы они ни были. Поддержание и дальнейшее усиление общественного сотрудничества становятся заботой каждого. Любое мировоззрение и любая идеология, если только они целиком и безусловно не связывают себя с аскетизмом и отшельничеством, должны учитывать, что общество является великолепным средством для достижения земных целей. В этом случае появляется общая почва для поисков согласия относительно второстепенных общественных проблем и деталей организации общества. Несмотря на то что различные идеологии могут конфликтовать друг с другом, они совпадают в одном в признании жизни в обществе.

Иногда люди не в состоянии этого увидеть, потому что, обсуждая философии и идеологии, они больше обращают внимание на то, что эти доктрины утверждают относительно божественных и непознаваемых вещей, и в меньшей степени на их утверждения о деятельности в этом мире. Между различными частями идеологической системы часто существует непреодолимая пропасть. Для действующего человека реальное значение имеют только те учения, которые предлагают руководство к действию, а не доктрины чисто академического плана, неприменимые к поведению в рамках общественного сотрудничества. Мы можем игнорировать философию непоколебимого и последовательного аскетизма, поскольку такой суровый аскетизм в конце концов должен привести к вымиранию своих сторонников. Все остальные идеологии, одобряя поиски необходимого для жизни, в определенной мере вынуждены брать в расчет то, что разделение труда является более продуктивным, чем изолированная работа. Таким образом, они признают необходимость общественного сотрудничества.

Праксиология и экономическая наука не готовы обсуждать трансцендентные и метафизические аспекты какой-либо доктрины. Но, с другой стороны, никакое обращение к любым религиозным и метафизическим догматам и убеждениям не может сделать несостоятельными теоремы и теории, касающиеся общественного сотрудничества, выведенные посредством логически правильного праксиологического рассуждения. Если философия признала необходимость социальных связей между людьми, она ставит себя в положение, когда уже (в случае, если поднимаются проблемы общественной деятельности) не остается возможности найти спасение в личных убеждениях и вероисповеданиях, не подлежащих детальному исследованию посредством рациональных методов.

Этот основополагающий факт часто игнорируется. Люди считают, что различия в мировоззрении создают непримиримые конфликты. Утверждается, что изначальный антагонизм, вызванный различными мировоззрениями, не может быть урегулирован посредством компромисса. Они исходят из глубочайших тайников человеческой души и выражают природную общность человека со сверхъестественными и вечными силами. Между людьми, разделенными различными мировоззрениями, не может быть никакого сотрудничества.

Однако если мы вспомним программы всех партий (как талантливо разработанные и опубликованные, так и те, которых партии реально придерживаются, находясь у власти), то легко обнаружим ошибочность такого толкования. Все современные политические партии борются за земное благополучие и процветание своих сторонников. Они обещают, что сделают экономические условия более устраивающими своих последователей. В этом вопросе не существует никакой разницы между римско-католической церковью и разнообразными протестантскими конфессиями (когда они вмешиваются в решение политических и социальных проблем), между христианством и нехристианскими религиями, между защитниками экономической свободы и различными ветвями марксистского материализма, между националистами и интернационалистами, между расистами и сторонниками межрасового мира. Действительно, многие из этих партий считают, что их собственная группа может добиться процветания только за счет других групп, и даже заходят так далеко, что рассматривают полное уничтожение других групп или их порабощение в качестве необходимого условия процветания своей группы. Разумеется, истребление и порабощение других для них является не конечной целью, а средством достижения того, что они полагают конечной целью расцвета их собственной группы. Если бы они узнали, что их замыслы направляются ложными теориями и не приведут к ожидаемым положительным результатам, то внесли бы изменения в свои программы.

Высокопарные декларации людей о вещах, непознаваемых и неподвластных человеческому разуму, их космологии, мировоззрения, религии, мистицизм, метафизика и концептуальные фантазии сильно отличаются друг от друга. Но практическая суть их идеологий, т.е. учений относительно целей, которых необходимо добиваться в земной жизни, и средства для достижения этих целей имеют много общего. Разумеется, существуют различия и антагонизм как в отношении целей, так и в отношении средств. Хотя различия в отношении целей не являются непримиримыми, они не мешают сотрудничеству и дружественным соглашениям в сфере человеческой деятельности. В той мере, в какой касаются лишь средств и методов, они носят чисто технический характер и в качестве таковых открыты для исследования рациональными методами. Когда в угаре партийных конфликтов одна из фракций заявляет: С этого момента мы не можем продолжать переговоры с вами, так как столкнулись с вопросом, затрагивающим наше мировоззрение; в этом пункте мы должны быть непреклонными и твердо придерживаться наших принципов, чего бы это ни стоило, необходимо лишь более внимательно исследовать вопрос, чтобы понять: такие декларации представляют антагонизм в более остром виде, чем он есть на самом деле. Фактически для всех партий, считающих своим долгом обеспечение земного благополучия людей и таким образом одобряющих общественное сотрудничество, вопросы организации общества и руководства общественными действиями являются не проблемами исходных принципов и мировоззрения, а идеологическими вопросами. Сами они являются техническими проблемами, поддающимися урегулированию тем или иным образом. Ни одна партия не предпочтет сознательно распад общества, анархию и возврат к первобытному варварству, если ценой решения будет уступка по некоторым идеологическим вопросам.

В партийных программах эти технические вопросы имеют первостепенную важность. Партии привержены определенным средствам, рекомендуют определенные методы политического действия и совершенно отвергают любую иную политику и методы как нецелесообразные. Партия является образованием, которое объединяет тех, кто стремится в совместной деятельности применять одинаковые средства. Первопричина того, что разъединяет людей и объединяет партии, заключается в выборе средств. Поэтому для партии выбранные средства это самое важное. Партия обречена, если бесполезность рекомендуемых ей средств становится очевидной. Партийные руководители, чьи престиж и политическая карьера связаны с программой партии, могут иметь достаточно причин, чтобы не допускать открытого обсуждения этих принципов; они могут приписать им свойство конечных целей, которые не могут ставиться под вопрос, поскольку выводятся из мировоззрения. Но для людей, от лица которых желают выступать партийные руководители, для избирателей, чьей поддержкой они стремятся заручиться и чьи голоса собирают, проблема обращена другой стороной. Они не возражают против того, чтобы тщательно исследовать каждый пункт партийной программы. Они смотрят на эту программу только как на рекомендацию средств для достижения своих собственных целей, а именно земного благополучия.

То, что разделяет эти партии, называемые сегодня мировоззренческими, т.е. партиями, преданными основным философским решениям о конечных целях, лишь внешне является разногласиями относительно конечных целей. Их неприятие друг друга относится либо к религиозным убеждениям, либо к международным отношениям, либо к собственности на средства производства, либо к политической организации. Можно показать, что все эти противоречия касаются средств, а не конечных целей.

Давайте начнем с политической организации государства. Существуют сторонники демократической системы правления, наследственной монархии, правления самозваной элиты и цезаристской диктатуры[Цезаризм [49] сегодня представлен большевистским, фашистским и нацистским типами диктатуры.]. Действительно, эти программы часто рекомендуются со ссылками на божественное установление, предвечные законы Вселенной, естественный порядок, неизбежную тенденцию исторического развития и другие объекты трансцендентного знания. Но подобные заявления являются просто случайными украшениями. Обращаясь к избирателям, партии выдвигают другие аргументы. Они стремятся показать, что система, которую они поддерживают, лучше сможет реализовать цели, преследуемые гражданами, чем системы, защищаемые другими партиями. Они упоминают благотворные результаты, достигнутые в прошлом или в других странах; они порочат программы других партий, рассказывая об их провалах. Для того чтобы продемонстрировать превосходство своих собственных предложений и бесполезность предложений своих противников, они прибегают как к чистой логике, так и к интерпретации исторического опыта. Их аргумент всегда один и тот же: политическая система, которую мы поддерживаем, сделает вас более состоятельными и удовлетворенными.

В области экономической организации общества существуют либералы, защищающие частную собственность на средства производства, социалисты, отстаивающие общественную собственность на средства производства, а также интервенционисты, защищающие третью систему, которая, как они утверждают, одинаково далека как от социализма, как и от капитализма. В столкновениях этих партий ведется много разговоров об основных философских вопросах. Люди говорят о подлинной свободе, равенстве, социальной справедливости, правах индивида, общности, солидарности и гуманизме. Но каждая партия полна решимости доказать с помощью логических рассуждений и ссылок на исторический опыт, что только та система, которую рекомендуют они, сделает граждан процветающими и удовлетворенными. Партии утверждают, что реализация их программы поднимет стандарты жизни на более высокий уровень, чем реализация программы любой другой партии. Они настаивают на целесообразности и полезности своих планов. Очевидно, что они отличаются друг от друга не в выборе целей, а в выборе средств. Все партии делают вид, что стремятся к наивысшему материальному благополучию большинства граждан.

Националисты делают упор на том, что между разными нациями существуют непримиримые конфликты, и наоборот, правильно понятые интересы представителей одной нации гармоничны. Нация может преуспевать только за счет других наций; отдельный гражданин может жить хорошо, только если его нация процветает. Либералы имеют иное мнение на этот счет. Они считают, что интересы различных наций гармонируют не меньше, чем интересы различных групп, классов и страт в пределах одной нации. Они считают, что мирное международное сотрудничество более подходящее средство, чем конфликты, для достижения целей, которые преследуют и они, и националисты, благосостояния их собственных наций. Вопреки обвинениям националистов они отстаивают мир и свободную торговлю не с целью предательства интересов своей нации в пользу интересов иностранцев. Напротив, они считают мир и свободную торговлю лучшими средствами сделать свою нацию богаче. Сторонников свободной торговли и националистов разделяют не цели, а средства, рекомендуемые для достижения общих для тех и других целей.

Разногласия, касающиеся религиозных убеждений, не могут быть урегулированы с помощью рациональных методов. Религиозные конфликты по своей сути безжалостны и непримиримы. Однако как только религиозное сообщество выходит на поле политической деятельности и обсуждает проблемы социальной организации, оно вынуждено брать в расчет земные интересы, хотя это может противоречить ее догмам и символам веры. Ни одна религия в своей предназначенной для непосвященных деятельности еще не рискнула прямо сказать людям: Реализация наших планов общественного устройства сделает вас беднее и повредит вашему земному благополучию. Те, кто предпочитает жизнь в нищете, удаляются с политической сцены и находят спасение в затворническом уединении. Но церкви и религиозные общины, стремившиеся увеличить число новообращенных и оказывать влияние на политическую и социальную деятельность своих последователей, всегда поддерживали принципы мирского поведения. В трактовке проблем земного пути человека они вряд ли отличаются от любой другой партии. В предвыборной агитации они делают упор не на блаженство загробной жизни, а на материальные преимущества, припасенные для братьев по вере.

И лишь мировоззрения, чьи сторонники отказываются от любой земной деятельности, могут не обращать внимания на рациональные соображения, демонстрирующие, что общественное сотрудничество является лучшим средством достижения человеческих целей. Поскольку человек общественное животное, которое может преуспевать лишь в рамках общества, все идеологии вынуждены признавать исключительную важность общественного сотрудничества. Они должны стремиться к более удовлетворительной организации общества и одобрять озабоченность человека улучшением своего материального благосостояния. Таким образом, все они имеют под собой общую почву. А разделены они друг с другом не мировоззрением и трансцендентными вопросами бытия, не подлежащими разумному обсуждению, а проблемами средств и методов. Такое идеологическое противоборство поддается тщательному исследованию методами праксиологии и экономической теории.

Борьба с ошибками

Критическое исследование философских систем, созданных величайшими мыслителями человечества, очень часто обнаруживает трещины и щели во впечатляющих построениях, кажущихся стройным и логически последовательным комплексом всеобъемлющего учения. Даже гениям, создающим проекты мировоззрения, иногда не удается избежать противоречий и ошибочных силлогизмов.

Идеологии, принятые общественным мнением, в еще большей степени заражены несовершенством человеческого разума. Обычно они представляют собой эклектичное соединение идей, совершенно несовместимых друг с другом. Они неспособны выдержать логическую проверку своего содержания. Их непоследовательность непоправима и не позволяет соединить различные части в систему идей, совместимых друг с другом.

Некоторые авторы пытаются оправдать противоречия общепринятых идеологий, указывая, как они говорят, на преимущества компромисса (хотя и неудовлетворительного с логической точки зрения) для ровного функционирования межчеловеческих отношений. Они ссылаются на популярное заблуждение, что жизнь и реальность не логичны, и утверждают, что противоречивая система может доказать свою целесообразность и даже истинность, работая удовлетворительно, в то время как логически последовательная система может привести к катастрофе. Нет необходимости в который раз опровергать подобные распространенные ошибки. Логическое мышление и реальная жизнь существуют не отдельно друг от друга. Для человека логика является единственным средством справиться с проблемами реальной действительности. То, что противоречиво в теории, точно так же противоречиво в реальности. Никакая идеологическая непоследовательность не может обеспечить удовлетворительного, т.е. работающего, решения проблем, выдвигаемых обстоятельствами реального мира. Противоречивая идеология лишь скрывает реальные проблемы и, таким образом, не позволяет людям вовремя найти подходящие методы их решения. Непоследовательные идеологии могут иногда оттянуть возникновение явного конфликта. Но они определенно усиливают пороки, которые маскируют, и делают окончательное решение более трудным. Они увеличивают страдания, усиливают ненависть и делают мирное урегулирование невозможным. Считать идеологические противоречия безвредными и даже полезными грубая ошибка.

Основной целью праксиологии и экономической теории является замена противоречивых принципов популярного эклектизма последовательной корректной идеологией. Кроме разума не существует никакого иного средства для предотвращения распада общества и гарантированного устойчивого улучшения условий жизни человека. Люди должны попытаться разобраться со всеми возникшими проблемами до той точки, дальше которой человеческий разум идти не в силах. Они никогда не должны молча соглашаться ни с одним решением, сообщенным старшими поколениями, снова и снова подвергая сомнению каждую теорию и каждую теорему; они никогда не должны прекращать попыток устранения ошибок и максимально возможного получения знания. Они должны бороться с ошибками, разоблачая ложные доктрины и развивая истинные.

Любая проблема является исключительно интеллектуальной и должна рассматриваться в качестве таковой. Переводить ее в область морали и расправляться со сторонниками противостоящей идеологии, называя их негодяями, было бы катастрофой. Бесполезно настаивать на том, что все, к чему стремимся мы, это хорошо, а все, чего хотят наши противники, плохо. Необходимо решить вопрос, что следует считать хорошим, а что плохим. Непреклонный догматизм, свойственный религиозным группам и марксизму, приводит только к неразрешимым конфликтам. Он заранее признает всех инакомыслящих преступниками, ставит под вопрос их добрые намерения и предлагает сдаться без предварительных условий. Там, где господствует подобная позиция, невозможно никакое общественное сотрудничество.

Ничем не лучше очень популярная в наши дни склонность наклеивать сторонникам чуждых идеологий ярлык душевнобольных. Психиатры колеблются, проводя четкую границу между душевным здоровьем и психической болезнью. Конечно, нелепо неспециалисту вторгаться в фундаментальные проблемы психиатрии. Тем не менее ясно, что если человека считают психически больным просто потому, что он разделяет ошибочные взгляды и соответственно этому действует, то очень трудно будет найти человека, которому можно присвоить эпитет нормальный или в здравом уме. Тогда мы вынуждены назвать душевнобольными все прошлые поколения, потому что их представления о проблемах естественных наук и соответственно их методики отличались от наших. По той же причине следующие поколения назовут сумасшедшими нас. Человеку свойственно ошибаться. Если совершение ошибок было бы отличительной чертой умственной неполноценности, то любой должен быть назван психически больным.

Точно так же то, что человек не соглашается с мнением большинства своих современников, не характеризует его как ненормального. Были ли Коперник, Галилей или Лавуазье психически больными? Выдвижение человеком новых идей, противоречащих идеям других людей, является нормальным ходом истории. Некоторые из этих идей впоследствии включаются в систему знания, признаваемого общественным мнением в качестве истинного. Неужели допустимо применять эпитет психически здоров только к неотесанным хамам, никогда не имевшим собственных идей, и отказывать в нем всем новаторам?

Методики некоторых нынешних психиатров действительно возмутительны. Они совершенно незнакомы с теориями праксиологии и экономической науки. Их знакомство с современными идеологиями поверхностно и некритично, и тем не менее они с чистым сердцем называют сторонников некоторых идеологий параноиками.

Есть люди, которых обычно называют денежными маньяками. Денежные маньяки предлагают способ, как с помощью денежных мер сделать всех людей процветающими. Их планы иллюзорны. Однако они являются сторонниками последовательного применения денежной идеологии, целиком одобряемой современным общественным мнением, и поддерживаются политикой почти всех правительств. Возражения, выдвигаемые против этих идеологических ошибок экономистами, не берутся в расчет правительствами, политическими партиями и прессой.

Среди тех, кто незнаком с экономической теорией, широко распространено мнение, что кредитная экспансия и увеличение количества денег в обращении являются эффективными методами понижения ставки процента ниже уровня, которого она бы достигла в условиях нерегулируемого рынка заимствований и капитала. Эта теория абсолютно иллюзорна[См. гл. ХХ.]. Но она лежит в основе денежной и кредитной политики почти любого современного правительства. На основе этой порочной идеологии нельзя сделать никакого обоснованного возражения против планов, выдвигавшихся Пьером-Жозефом Прудоном, Эрнестом Сольви, Клиффордом Хью Дугласом и множеством других кандидатов в реформаторы. Они лишь более последовательны, чем остальные. Они хотят снизить ставку процента до нуля и вообще ликвидировать редкость капитала. Тот, кто хочет доказать их несостоятельность, должен критиковать теории, лежащие в основе монетарной и кредитной политики великих государств.

Психиатры могут возразить, что признаком, характеризующим человека как душевнобольного, является недостаток выдержки. Там, где нормальный человек достаточно благоразумен, чтобы сдержаться, параноик переходит все допустимые границы. Это недостаточно удовлетворительный ответ на критику. Все аргументы, выдвигаемые в пользу тезиса, что путем кредитной экспансии ставка процента может быть снижена с 4 или 5 до 3 или 2%, имеют силу и для снижения до нуля. Денежные маньяки абсолютно правы с точки зрения денежных заблуждений, разделяемых широко распространенным мнением.

Некоторые психиатры называют немцев, разделяющих нацистские принципы, душевнобольными и хотят лечить их терапевтическими методами. Доктрины нацизма порочны, но в сущности они не противоречат идеологиям национализма и социализма в том виде, в каком их одобряет общественное мнение других народов. То, что отличало нацистов, было лишь последовательным применением этих идеологий к особым условиям Германии. Как и все остальные правительства, нацисты хотели правительственного контроля над экономикой и экономической самодостаточности, т.е. автаркии, своего государства. Отличительной чертой их политики стало то, что они отказались соглашаться с ущербом, наносимым им в том случае, если бы все остальные государства установили у себя такую же систему. Они не были настроены на то, чтобы навечно быть запертыми, как они говорили, на относительно перенаселенной территории, материальные условия которой делают усилия людей менее производительными, чем в других странах. Они считали, что большое население их страны, благоприятное географическое положение и прирожденная мощь и доблесть вооруженных сил дают им хороший шанс с помощью агрессии исправить эту несправедливость.

Таким образом, кто считает идеологии национализма и социализма истинными и принимает их в качестве стандарта для собственной государственной политики, не в состоянии опровергнуть заключения, выведенные из этих идеологий нацистами. Для иностранных государств, разделяющих эти два принципа, оставался единственный способ опровергнуть нацизм победить нацистов в войне. И до тех пор, пока идеология социализма и национализма будет преобладать в мировом общественном мнении, немцы или другие народы, как только им представится соответствующая возможность, всегда могут еще раз попытаться добиться успеха путем агрессии и завоеваний. Пока не будут полностью разоблачены заблуждения, порождающие агрессивные умонастроения, нет никакой надежды на их искоренение. Это задача не психиатров, а экономистов[Cf. Mises. Omnipotent Government. New Haven, 1944. P. 221228, 129131, 135140.].

У человека есть только одно средство борьбы с ошибками разум.

3. Могущество

Общество является продуктом человеческой деятельности. Человеческая деятельность направляется идеологиями. Таким образом, общество и любой конкретный общественный строй являются результатом идеологий; вопреки утверждениям марксистов идеологии не являются продуктом определенной структуры общества. Разумеется, мысли и идеи людей не являются достижением изолированных индивидов.

Размышление точно так же добивается успеха только посредством сотрудничества мыслителей. Ни один индивид ни на шаг не продвинулся бы в своих рассуждениях, если бы был вынужден начинать с самого начала. Человек может добиться прогресса в размышлении только потому, что его усилия облегчаются людьми из прошлых поколений, создавших инструменты размышления, концепции и терминологию и поднявших определенные проблемы.

Любое данное общественное устройство было продумано и спроектировано, прежде чем быть реализованным. Это временное и логическое предшествование идеологического фактора не подразумевает утверждения, что люди разрабатывают полный план общественной системы подобно тому, как это делали утописты. Заранее должна быть продуманы не договоренность о включении действий индивида в интегрированную систему общественной организации, а действия индивидов в отношении окружающих его людей и групп индивидов в отношении других групп. Прежде чем человек поможет кому-либо спилить дерево, такое сотрудничество должно быть обдумано. Прежде чем произойдет акт мены, необходимо постигнуть идею взаимного обмена товарами и услугами. Необязательно, чтобы соответствующие индивиды осознавали, что такая взаимность приводит к установлению общественных обязательств и возникновению общественной системы. Индивид не планирует и не выполняет действий, направленных на построение общества. Его поведение и соответствующее поведение других порождают общественные образования.

Любая существующая структура общества является продуктом предварительно продуманных идеологий. В обществе могут возникнуть новые идеологии и вытеснить старые, тем самым преобразовав общественную систему. Однако общество всегда является творением идеологий, предшествующих ему по времени и логически. Деятельность всегда направляется идеями; она реализует то, что спланировало мышление.

Если мы наделим понятие идеологии самостоятельным бытием или человеческими качествами, то можем сказать, что идеологии обладают могуществом по отношению к людям. Могущество это способность или сила направлять действия. Как правило, только о людях и о группах людей говорят, что они могущественны. Тогда могущество можно определить следующим образом: могущество это сила направлять поведение других людей. Тот, кто является могущественным, обязан своим могуществом идеологии. Только идеология может сообщить человеку силу влияния на выбор и поведение других людей. Лидером можно стать лишь при поддержке идеологии, которая делает других людей сговорчивыми и смиренными. Поэтому могущество не является материальной и осязаемой вещью, а суть моральное и духовное явление. Королевское могущество зиждется на признании его подданными монархической идеологии.

Тот,  кто использует свое могущество для управления государством, т.е. общественным аппаратом сдерживания и принуждения, правит. Правление это использование могущества в политическом органе. Правление всегда основано на могуществе, т.е. силе направлять действия других людей.

Конечно, можно установить руководство путем жестокого подавления сопротивляющихся людей. Отличительной чертой государства и руководства как раз и является применение насильственного принуждения или его угрозы против тех, кто не желает подчиниться добровольно. Но подобное жестокое подавление точно так же основывается на идеологическом могуществе. Те, кто желает применить насилие, нуждаются в добровольном сотрудничестве определенного количества людей. Индивид, целиком полагающийся на себя, никогда не сможет править при помощи только физического насилия[Бандит может одержать верх над более слабым или невооруженным человеком. Однако это не имеет ничего общего с жизнью в обществе. Это отдельный асоциальный случай.]. Для того чтобы покорить группу людей, он нуждается в идеологической поддержке другой группы людей. Тиран должен быть окружен сторонниками, которые повиновались бы его приказам по собственной воле. Их добровольное повиновение обеспечивает тирана аппаратом, в котором он нуждается для покорения других людей. Сможет ли он продлить свое господство, зависит от численного соотношения двух групп, тех, кто поддерживает его добровольно, и тех, кого он заставляет подчиняться. Хотя тиран и может временно править с помощью меньшинства, если это меньшинство вооружено, а большинство нет, в долгосрочной перспективе меньшинство не может держать большинство в подчинении. Угнетенные поднимут мятеж и сбросят ярмо тирании.

Долговечная система правления должна опираться на идеологию, признаваемую большинством. Реальный фактор, реальные силы, лежащие в основе руководства и дающие правителям власть использовать насилие против оказывающих сопротивление различных групп, представляющих меньшинство, по своей сущности являются идеологическими, моральными и духовными. Правители, не способные осознать этот первый принцип руководства, полагающиеся на мнимую неотразимость своих вооруженных сил, пренебрегающие духом и идеями, в конце концов свергаются в результате вооруженного выступления своих противников. Вполне обычная для многих политических и исторических сочинений интерпретация могущества как реального фактора, не зависящего от идеологий, является ошибочной. Термин Realpolitik [50] имеет смысл только в том случае, если используется для обозначения политики, берущей в расчет общепринятые идеологии, в противоположность политике, основывающейся на недостаточно признанных идеологиях и поэтому не годящейся для поддержки долговечной системы правления.

Тот, кто интерпретирует могущество как осуществление материальной или реальной власти и рассматривает насильственные действия в качестве подлинной основы руководства, видит обстоятельства с узкой точки зрения подчиненного офицера, командующего подразделением в армии или полиции. Для этих подчиненных в системе правящей идеологии определена конкретная задача. Начальники вверяют их заботам войска, не только не экипированные, не вооруженные и не подготовленные к сражениям, но и не наполненные духом, который заставит их повиноваться отдаваемым приказам. Командиры таких подразделений считают моральный фактор само собой разумеющимся, поскольку сами они воодушевлены тем же самым духом и не могут представить иной идеологии. Сила идеологии как раз и заключается в том, что люди подчиняются ей без всяких сомнений и колебаний.

Но для главы правительства все выглядит по-другому. Он должен стремиться к сохранению моральной силы вооруженных сил и лояльности остального населения, так как именно эти моральные факторы и являются единственными реальными элементами, от которых зависит продолжительность его господства. Его власть уменьшится, если поддерживающая его идеология потеряет силу.

Меньшинство тоже иногда может одержать верх с помощью превосходства в военных навыках и установить свое правление. Но такой порядок вещей не может продолжаться долго. Если победившие завоеватели не смогут затем преобразовать систему правления посредством насилия в систему на основе идеологического согласия тех, кем правят, они не выстоят в новых битвах. Любое победившее меньшинство, установившее длительную систему правления, сделало свое господство долговечным с помощью последующего идеологического господства. Они узаконили свое превосходство, или подчинившись идеологии побежденных, или трансформировав ее. Если не соблюдено ни одно из этих условий, угнетенные изгонят угнетателей либо с помощью открытого восстания, либо путем тихого, но непоколебимого действия идеологических сил[Cм. с. 609610.].

Многие из великих исторических завоеваний оказались долговечными, потому что захватчики вступили в союз с теми классами побежденного народа, которые поддерживались правящей идеологией и таким образом рассматривались как законные правители. Такие системы были созданы татаро-монголами на Руси, турками в дунайских княжествах и в той или иной степени в Венгрии и Трансильвании, а также Британией и Голландией в Индии. Сравнительно небольшое число британцев смогло управлять многими сотнями миллионов индийцев, так как индийские раджи и аристократы-землевладельцы видели в британском правлении средство сохранения своих привилегий и обеспечили его поддержкой, которую общепризнанная в Индии идеология оказывала их собственному превосходству. Господство Англии в Индии было прочным до тех пор, пока общественное мнение одобряло традиционный общественный порядок. Pax Britannica* гарантировала привилегии раджей и землевладельцев и защищала массы от страданий войн между княжествами и последующих войн внутри них. В наши дни проникновение подрывных идей из-за рубежа покончило с британским правлением и угрожает сохранению старого общественного порядка в стране.

Победившее меньшинство иногда обязано своим успехом технологическому превосходству. Но это ничего не меняет. В долгосрочной перспективе невозможно уберечь лучшее вооружение от представителей большинства. Не оснащение армии, а идеологические факторы охраняли Британию в Индии6.

Общественное мнение страны может быть идеологически разделено на части так, что ни одна группа не обладает достаточной силой, чтобы установить длительное правление. Тогда возникает анархия. Революции и гражданские войны становятся бесконечными.

Традиционализм как идеология

Традиционализм является идеологией, которая считает правильным и целесообразным сохранять верность ценностям, традициям и образу действий, полученных или якобы полученных от предков. Праотцы не обязательно должны быть предками в биологическом смысле этого термина или считаться таковыми. Иногда они могли быть просто людьми, прежде населявшими данную страну, сторонниками тех же религиозных убеждений или предшественниками в выполнении некоторой особой задачи. Кто должен считаться предком и в чем состоит передаваемая традиция, определяется конкретным учением. Идеология возносит одних предков и отправляет в небытие других. Иногда она называет предками людей, которые не имеют ничего общего с мнимым потомством. Она создает традиционные доктрины недавнего происхождения и расходящиеся с идеологией, которой действительно придерживались предки.

Традиционализм пытается оправдать свои догматы, указывая на успех, обеспеченный в прошлом. Как эти утверждения согласуются с фактами другой вопрос. Исследования иногда могут вскрыть ошибки в исторических утверждениях традиционных верований. Однако это не всегда разрушает традиционную доктрину. Поскольку ядром традиционализма являются не реальные исторические факты, а мнения о них, хотя бы и ошибочные, и желание верить в вещи, которым приписывается власть древнего происхождения.

4. Мелиоризм и идея прогресса

Понятия прогресса и деградации имеют смысл только в телеологической системе мышления. В такого рода системе разумно называть движение в сторону преследуемой цели прогрессом, а движение в противоположном направлении деградацией. Без ссылки на действия определенного агента и конкретную цель эти понятия бессодержательны и лишены всякого смысла.

Неправильное понимание значения космических изменений и скрытое привнесение в теорию биологических метаморфоз идеи прогресса было одним из недостатков философских теорий XIX в. Исходя из данного положения вещей и оглядываясь назад, на их состояния в прошлом, можно смело использовать термины развитие и эволюция в нейтральном смысле. Эволюция обозначает процесс, который ведет от прошлых состояний к настоящему. Но следует остерегаться роковой ошибки смешения изменения с улучшением и просто эволюции с эволюцией, направленной к высшим формам жизни. Точно так же нельзя вместо антропоцентризма религии и старых метафизических доктрин впадать в псевдонаучный антропоцентризм.

Однако для праксиологии нет необходимости заниматься критикой этой философии. Ее задача вскрыть ошибки, лежащие в основе современных идеологий.

Социальная философия XVIII в. была убеждена, что человечество наконец-то вступило в век разума. Если в прошлом господствовали теологические и метафизические ошибки, то впредь будет преобладать разум. Люди все больше и больше будут освобождаться от оков традиции и суеверий и станут направлять все свои усилия на постоянное улучшение общественных институтов. Каждое новое поколение внесет свой вклад в решение этой прекрасной задачи. С течением времени общество все более и более будет становиться обществом свободных людей, стремящихся к наивысшему счастья максимального числа людей. Временные отступления, конечно, не исключены. Но в конце концов правое дело восторжествует, так как это дело разума. Люди радовались тому, что живут в век просвещения, который путем открытия законов рационального поведения подготовит почву для стабильного улучшения дел человеческих. Они сокрушались только о том, что сами слишком стары, чтобы стать очевидцами благотворного влияния новой философии. Бентам как-то сказал Филарету Чейзлу: Я бы хотел, чтобы мне была дарована привилегия прожить годы, которые я еще должен прожить в конце каждого века, следующего за мой смертью; так я смог бы увидеть результаты моих трудов7.

Все эти надежды были основаны на твердом убеждении, свойственном этой эпохе, что массы разумны и нравственно чисты. Высшие слои, привилегированные аристократы, жившие в изобилии, считались развращенными. Простые люди, особенно крестьяне и рабочие, романтически превозносились как благородные и не ошибающиеся в своих суждениях. Таким  образом, философы были уверены, что демократия власть народа приведет к социальному совершенству. Этот предрассудок стал роковой ошибкой гуманистов, философов и либералов. Люди не являются непогрешимыми, они ошибаются очень часто. Неверно, что массы всегда правы и знают средства достижения целей, к которым стремятся. Вера в простого человека была обоснована не лучше, чем существовавшая до нее вера в сверхъестественные способности королей, священников и аристократии. Демократия гарантирует систему правления, согласующуюся с желаниями и планами большинства. Но она не мешает большинству стать жертвой ошибочных идей и не гарантирует, что в результате применения неправильной политики не просто не будут достигнуты поставленные цели, а не случится катастрофы. Большинство также может ошибаться и разрушить нашу цивилизацию. Правое дело не может восторжествовать просто за счет своей разумности и целесообразности. Только в том случае, если люди в конце концов поддержат разумную и на первый взгляд способную привести к достижению поставленных конечных целей политику, цивилизация улучшится, а общество и государство сделают человека более удовлетворенным, хотя и не счастливым в метафизическом смысле. Соблюдается ли это условие, может показать только неизвестное будущее.

В системе праксиологии нет места мелиоризму [51] и оптимистическому фатализму. Человек свободен в том смысле, что он должен каждый день заново делать выбор между политикой, которая ведет к успеху, и политикой, которая ведет к катастрофе, распаду общества и варварству.

Термин прогресс бессмыслен, когда применяется к космическим событиям и всеобъемлющему мировоззрению. У нас нет информации о планах перводвигателя. Но совсем другое дело его использование в рамках идеологической доктрины. Подавляющее большинство людей стремятся к лучшей обеспеченности пищей, одеждой, домами и другими материальными удовольствиями. Называя повышение уровня жизни масс прогрессом и улучшением, экономисты не поддерживают грубый материализм. Они просто констатируют, что мотивацией людей является побуждение к улучшению материальных условий своего существования. Экономисты оценивают политику с точки зрения целей, которых стремятся достигнуть люди. Тот, для кого ничего не значат снижение детской смертности, исчезновение голода и чумы, может первым бросить камень в материализм экономистов.


X. ОБМЕН В ОБЩЕСТВЕ

1. Аутистический обмен и межличностный обмен

Действие это всегда по существу обмен одного состояния дел на другое. Если действие выполнено индивидом без всякой ссылки на сотрудничество с другими индивидами, мы можем назвать его аутистическим обменом. Пример: изолированный охотник убивает животное для собственного потребления. Он обменивает досуг и патрон на пищу.

В обществе аутистический обмен заменяется межличностным, или социальным, обменом. Человек дает другим людям, для того чтобы получить от них. Возникает взаимность. Человек оказывает услуги, для того чтобы получить услуги.

Отношение обмена является фундаментальным общественным отношением. Межличностный обмен товарами и услугами сплетает связи, которые объединяют людей в общество. Формула общества выглядит так: do ut des*. Там, где нет преднамеренной взаимности, где деятельность выполняется без всякого намерения принести пользу сопутствующей деятельности других людей, существует не межличностный, а аутистический обмен. Неважно, на пользу или во вред аутистический обмен другим людям или вообще их не касается. Гений может выполнять свою задачу для себя, а не для толпы; однако он является величайшим благодетелем человечества. Грабитель убивает жертву ради своей выгоды; убитый человек ни в коей мере не является партнером в этом преступлении, он просто жертва; то, что сделано, сделано против него.

Враждебная агрессивность была распространенной практикой предков человека. Сознательное и целеустремленное сотрудничество является продуктом длительного эволюционного процесса. Этнография и история содержат интересную информацию относительно первоначальных и примитивных примеров межличностного обмена. Некоторые считают обычай взаимного одаривания и то, что об ответном подарке известно заранее, предварительной моделью межличностного обмена1. Другие считают примитивной формой обмена безмолвный бартер. Однако преподнесение даров в ожидании быть вознагражденным ответным подарком получателя или с целью обрести расположение человека, чья враждебность могла бы быть гибельной, уже равносильно межличностному обмену. То же самое касается безмолвного бартера, который отличается от других видов обмена и торговли только отсутствием устного обсуждения.

Существенным свойством категорий человеческой деятельности является то, что они аподиктичны и абсолютны и не имеют никаких градаций. Существуют деятельность и не-деятельность, обмен и не-обмен; все, что относится к деятельности и обмену как таковым, дано или не дано в каждом отдельном случае, в соответствии с тем, присутствует ли здесь деятельность и обмен или нет. Такая же резкая граница существует между аутистическим и межличностным обменом. Одностороннее дарение подарков без всякого намерения быть вознагражденным определенным действием получателя или третьей стороны является аутистическим обменом. Даритель получает удовлетворение от улучшившегося положения получателя. Получатель воспринимает подарок как Богом ниспосланный дар. Но если подарки дарятся, чтобы оказать влияние на поведение некоторых людей, они более не являются односторонними, а представляют собой разновидность межличностного обмена между донором и человеком, на чье поведение он задумал повлиять. Хотя возникновение межличностного обмена было результатом длительной эволюции, нельзя себе представить никакого постепенного перехода от аутистического обмена к межличностному. Между ними не было никаких промежуточных форм обмена. Переход, который ведет от аутистического к межличностному обмену, также не был прыжком в нечто совершенно новое и существенно отличное, как и переход от автоматической реакции клеток и нервов к сознательному и целеустремленному поведению, к деятельности.

2. Договорные связи и гегемонические связи

Существует два вида общественного сотрудничества: сотрудничество посредством договоров и координации и сотрудничество посредством команд и подчинения, или гегемонии.

Там, где сотрудничество основано на договоре, отношения между сотрудничающими индивидами являются симметричными. Джон имеет такое же отношение к Тому, что и Том к Джону. Там, где сотрудничество основано на командах и подчинении, существует человек, который командует, и те, кто повинуется его приказам. Логическое отношение между этими двумя классами людей асимметрично. Есть начальник и люди на его попечении. Начальник один делает выбор и управляет, остальные подопечные просто пешки в его игре.

Сила, вызывающая к жизни любое социальное образование, всегда является идеологическим могуществом, а то, что делает индивида членом какого-либо общественного объединения, это всегда его собственное поведение. То же самое верно и для гегемонических общественных связей. Действительно, люди, как правило, рождаются в условиях важнейших гегемонических связей семьи и государства, и точно так же это касалось гегемонических связей старого времени, рабства и крепостничества, исчезнувших в мире западной цивилизации. Но никакое физическое насилие и принуждение не сможет заставить человека против его воли оставаться в положении опекаемого гегемоническим порядком. Насилие или угроза насилия просто создают такое положение дел, при котором покорность, как правило, считается более предпочтительным, чем восстание. Сталкиваясь с выбором между последствиями повиновения и неповиновения, подопечный предпочитает первое и включается в гегемонические связи. Каждая новая команда заново ставит перед ним проблему выбора. Уступая снова и снова, он вносит свою часть вклада в поддержание существования гегемонического общественного образования. Даже в качестве подопечного в такой системе он является действующим человеческим существом, т.е. существом, не просто поддающимся слепым импульсам, но использующим свой разум для выбора между альтернативными вариантами.

Гегемонические связи отличаются от договорных связей границами, в которых выбор индивидов определяет ход событий. Как только человек решает в пользу подчинения гегемонии, он становится в пределах деятельности этой системы и на время своего подчинения пешкой в действиях руководителя. В подобном социальном образовании и в той мере, в какой оно направляет поведение подчиненных, действует только руководитель. Подопечные действуют, только выбирая подчиненность; выбрав однажды подчиненность, они больше не действуют самостоятельно, о них заботятся.

В договорном обществе его отдельные члены обмениваются определенными количествами товаров и услуг определенного качества. Выбирая подчинение в гегемоническом образовании, человек не отдает и не получает ничего определенного. Он интегрируется в систему, в которой вынужден оказывать неопределенные услуги и получать то, что руководитель пожелает ему выделить. Он находится во власти руководителя. Выбирать свободен лишь руководитель. Для структуры системы в целом неважно, является ли руководитель отдельным индивидом или группой индивидов, правлением, эгоистичным маниакальным тираном или великодушным, отечески настроенным деспотом.

Различие между этими двумя типами общественного сотрудничества является общим для всех теорий общества. Фергюсон описал его в виде противопоставления воинственных и коммерческих наций[См.: Фергюсон А. Опыт истории гражданского общества. Ч. III. СПб., 1818. С. 26.]; Сен-Симон в виде неуживчивых наций и миролюбивых или промышленных наций; Герберт Спенсер как противоположность обществ с индивидуальной свободой и военной структурой[Cf. Spencer H. The Principles of Sociology. New York, 1914. III. 575611.]; Зомбарт противопоставлял героев и торговцев[Cf. Sombart W. Haendler and Helden. M??ь??nich, 1915.]. Марксисты проводят различие между родовой организацией мифического государства первобытного общества и вечным блаженством социализма, с одной стороны, и невыразимой деградацией капитализма с другой[Энгельс Ф. Происхождение семьи, частной собственности и государства//Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 21. С. 168.]. Нацистские философы отличают фальшивую систему буржуазной безопасности от героической системы авторитарного вождизма. Разные социологи оценивают обе системы по-разному. Но все они констатируют различие между ними и признают, что никакая третья система непредставима и неосуществима.

Западная цивилизация, как и цивилизация наиболее передовых народов Востока, является достижением людей, сотрудничество между которыми было построено на договорной основе. Конечно, эти цивилизации в некоторых отношениях восприняли и связи системы руководства. Государство как аппарат сдерживания и принуждения необходимо является гегемонической организацией, так же как и семья с ее домашним хозяйством. Однако отличительной чертой этих цивилизаций является договорная природа взаимодействия между отдельными семьями. Когда-то преобладала почти полная автаркия и экономическая изоляция отдельных домашних хозяйств. Когда вместо экономической самодостаточности каждой семьи утвердился обмен товарами и услугами между семьями, во всех странах, считающихся цивилизованными, взаимодействие стало основываться именно на договоре. Человеческая цивилизация, насколько это известно из исторического опыта, является преимущественно продуктом договорных отношений.

Любой вид человеческого сотрудничества и общественной взаимозависимости по существу является порядком мира и примирительного урегулирования разногласий. Во внутренних отношениях любой общественной единицы (и той, которая основана на договоре, и той, которая основана на гегемонии) должен сохраняться мир. Там, где существуют ожесточенные конфликты, нет ни сотрудничества, ни общественных связей. Те политические партии, которые, стремясь заменить договорную систему на гегемонию, указывают на разлагающее влияние мира и буржуазной защищенности, превозносят нравственное величие жестокости и кровопролития и восхваляют войну и революцию как в высшей степени естественные методы отношений между людьми, противоречат сами себе. Ибо их собственные утопии задуманы как царство мира. Нацистский рейх и марксистские содружества проектируются как общества безмятежного мира. Они должны быть созданы путем умиротворения, т.е. насильственного подчинения всех тех, кто не готов уступить без сопротивления. В договорном мире вполне могут сосуществовать различные государства. В мире, построенном на гегемонии, может быть только один рейх или сообщество и только один диктатор. Социализм должен сделать выбор между преимуществами разделения труда, охватывающего все страны и народы, и установлением гегемонии в мировом масштабе. Именно это делает русский большевизм, германский нацизм и итальянский фашизм динамичными, т.е. агрессивными. Когда признается принцип договора, империи превращаются в свободную лигу автономных государств-членов. Гегемония вынуждена стремиться аннексировать все независимые государства.

Договорный порядок общества это порядок права и закона. Это правовое государство (Rechtstaat) в отличие от государства благосостояния  (Wohlfahrtstaat)  или патерналистского государства. Право или закон это комплекс правил, определяющих границы, в рамках которых индивиды свободны в своих действиях. В условиях гегемонии у подопечных всякая свобода отсутствует. Здесь нет ни права, ни закона; есть только указания и инструкции, в которые руководитель может вносить изменения хоть каждый день и применять любые ограничения в правах, которые ему нравятся и которым его подопечные должны повиноваться. У подопечных есть только одна свобода: повиноваться, не задавая вопросов.

3. Вычислительная деятельность

Все праксиологические категории вечны и неизменны в том виде, как они однозначно определены логической структурой человеческого разума и естественными условиями существования человека. И в деятельности, и в теоретизировании о деятельности человек не может ни быть свободным от этих категорий, ни выходить за их пределы. Вид действия, категориально отличный от определяемого этими категориями, для человека не является ни возможным, ни представимым. Человек никогда не сможет осмыслить нечто, не являющееся ни действием, ни не-действием. Истории деятельности нет, как нет и эволюции, которая бы вела от не-действия к действию; нет переходных этапов между действием и не-действием. Есть только деятельность и не-деятельность. И для каждого конкретного действия остается в силе все, что категориально установлено относительно деятельности вообще.

Порядковые числительные может использовать любая деятельность. Для применения количественных числительных и арифметических расчетов на их основе требуются особые условия. Эти условия возникают по ходу исторической эволюции договорного общества. Так появился способ расчетов и вычислений при планировании будущей деятельности и установления результатов, достигнутых в прошлой деятельности. Количественные числительные и их использование в действиях арифметики также являются вечными и непреложными категориями человеческого разума. Но их применимость к обдумыванию и регистрации деятельности зависит от определенных условий, которые не были даны на ранних этапах развития дел человеческих и которые могут снова исчезнуть.

Именно способность познать то, что происходит в мире, где деятельность поддается учету и исчислению, привела к разработке человеком таких наук, как праксиология и экономическая наука. Экономическая наука это по существу теория той части деятельности, где при соблюдении определенных условий применяется или может быть применимо вычисление. Как для жизни человека, так и для изучения человеческой деятельности никакое другое различие не имеет большего значения, чем различие между исчисляемой деятельностью и деятельностью, не поддающейся исчислению. Современная цивилизация характеризуется тем, что она располагает тщательно разработанными методами, которые позволяют использовать арифметику в широком спектре видов деятельности. Именно это люди имеют в виду, когда приписывают ей не всегда оправданно свойство рациональности.

Мысленное схватывание и анализ проблем, существующих в исчисляющей рыночной системе, были отправным пунктом экономического мышления, которое в конце концов привело к праксиологическому знанию. Но не важность этого исторического факта делает необходимым начинать изложение всеобъемлющей системы экономической теории с анализа рыночной экономики и предварить этот анализ исследованием проблемы экономического расчета. Предписывают нам такой порядок не исторические или эвристические соображения, а требования систематичности и логической строгости. Затронутые проблемы являются очевидными и практическими только в области исчисляющей рыночной экономики. Их использование для исследования проблем других систем организации общества, не допускающих никаких расчетов, может быть достигнуто только путем гипотетического и фигурального переноса. Экономический расчет является фундаментальным вопросом в понимании всех проблем, обычно называемых экономическими.


Часть третья. ЭКОНОМИЧЕСКИЙ РАСЧЕТ

XI. ОПРЕДЕЛЕНИЕ ЦЕННОСТИ БЕЗ ВЫЧИСЛЕНИЯ

1. Градация средств

Действующий человек переносит оценку ценности преследуемых целей на средства. При прочих равных условиях он приписывает всей совокупности различных средств такую же ценность, какую он приписывает достигаемой с их помощью цели. Сейчас мы можем пренебречь временем, необходимым для достижения цели, и влиянием, которое оно оказывает на соотношение ценности цели и средств.

Градация средств это то же самое, что и градация целей процесс предпочтения а по сравнению с b. Это предпочтение и отклонение. Это проявление суждения, что желание а более интенсивно, чем желание b. Она допускает применение порядковых числительных, но не допускает использования количественных числительных и основанных на них действий арифметики. Пусть у меня есть выбор между тремя билетами, дающими право пойти на оперы Аида, Фальстаф и Травиата, и я выберу Аиду, если мне будет позволено взять один билет, а также Фальстафа, если можно будет взять второй, т.е. я сделал выбор. Это означает: в данных обстоятельствах я предпочитаю Аиду и Фальстафа Травиате; если бы я должен был выбрать одну из них, то предпочел бы Аиду и отказался бы от Фальстафа. Если я назову билет на Аиду а, на Фальстафа b и на Травиату с, то могу сказать: я предпочитаю а по сравнению с b и b по сравнению с с.

Непосредственной целью деятельности часто является приобретение исчисляемых и измеряемых запасов материальных предметов. В таком случае человек должен делать выбор между исчисляемыми количествами. Например, он предпочитает 15r по сравнению с 7р; но если бы ему пришлось выбирать между 15r и 8p, то он, возможно, предпочел бы 8р. Мы можем выразить такое положение дел, сказав, что ценность 15r меньше, чем ценность 8р, но выше, чем 7р. Это равносильно утверждению, что он предпочитает а по сравнению с b и b по сравнению с с. Замена а на 8р, b на 15r и с на 7р не меняет ни смысла утверждения, ни факта, который оно описывает. Она, безусловно, не делает возможными операции с количественными числительными. Она не открывает дорогу экономическому расчету и мысленным действиям на его основе.

2. Абстракция бартера в элементарной теории ценности и цены

Разработка экономической теории в такой степени эвристически зависит от логических процессов вычисления, что экономисты не всегда осознают фундаментальные проблемы, лежащие в основе методов экономического расчета. Экономисты склонны воспринимать экономический расчет как само собой разумеющийся. Они не понимают, что он является не конечной данностью, а производным, требующим сведения к более элементарным явлениям. Они неправильно истолковывают экономический расчет, принимая его за категорию любой человеческой деятельности, не замечая, что он является категорией, присущей деятельности только при определенных условиях. Они полностью отдавали себе отчет в том, что межличностный обмен и, следовательно, рыночный обмен осуществляются с помощью общепризнанного средства обмена денег, и поэтому цены являются отличительной чертой определенного способа экономической организации общества, которого не существовало в первобытной цивилизации и который, возможно, исчезнет в ходе будущих исторических изменений[Немецкая историческая школа выразила это утверждением, что частная собственность на средства производства, рыночный обмен и деньги являются историческими категориями.]. Но они не понимали, что денежные цены являются единственным средством экономического расчета. В связи с этим от их исследований по большей части мало пользы. Даже работы самых выдающихся экономистов в известной степени испорчены ошибками, которые содержатся в их представлениях, касающихся экономического расчета.

Современная теория ценности и цены показывает как выбор индивидов, предпочтение ими одних предметов и отклонение других приводят в сфере межличностного обмена к возникновению рыночных цен[См.: B??ц??hm-Bawerk. Kapital und Kapitalzins. 3d ed. Innsbruck, 1909. Pt. II. Bk. III.]. Эти мастерские объяснения не удовлетворяют только второстепенными деталями и раздражают неподходящими выражениями. Но по существу они неопровержимы. В той мере, в какой они нуждаются в исправлении, это должно делаться путем последовательного развития основополагающих идей их авторов, а не путем опровержения их аргументации.

Для того чтобы найти причину рыночных явлений в универсальной категории  предпочтения а по сравнению с b, элементарная теория ценности и цен вынуждена использовать некоторые идеальные конструкции. Использование идеальных  конструкций,  которым в реальной действительности ничего  не соответствует, является необходимым инструментом мышления. Другого способа объяснения  реальности нет. Но одна из самых важных  проблем науки состоит в том, чтобы избегать  заблуждений, к которым может привести  неправильное применение подобных конструкций.

Элементарная теория ценности и цены применяет, помимо других идеальных конструкций, о которых речь впереди[См. с. 223242.], понятие рынка, где все сделки выполняются в результате прямого обмена. Денег не существует; товары и услуги обмениваются непосредственно на другие товары и услуги. Эта идеальная конструкция необходима. Можно пренебречь промежуточной ролью денег, для того чтобы понять: в конечном счете всегда происходит обмен экономическими благами первого порядка. Но при этом всегда следует остерегаться иллюзии, которую легко может породить понятие рынка с прямым обменом.

Ошибочное предположение, что средство обмена является всего лишь нейтральным фактором, как раз обязано своим происхождением и устойчивостью неправильной интерпретации данной идеальной конструкции. В соответствии с этим мнением единственная разница между прямым и косвенным обменом состоит в том, что в последнем используется средство обмена. Утверждается, что введение денег в сделку не оказывает влияния на основные особенности деловой жизни. При этом не игнорируется тот факт, что истории известны случаи, когда случавшиеся резкие изменения в покупательной способности денег потрясали всю систему обмена. Однако считается, что эти исключительные факты вызваны несоответствующей политикой регулирования. Мол, только плохие деньги могут вызвать подобные расстройства. К тому же люди неправильно объясняют причины и следствия этих расстройств. Они молчаливо подразумевают, что изменения в покупательной способности происходят в отношении всех товаров и услуг в одно и то же время, в одной и той же степени. Именно это подразумевается в мифических представлениях о нейтральности денег. Считалось, что на основе предположения о существовании только прямого обмена можно разработать всестороннюю теорию каталлактики. Когда это будет сделано, все, что останется сделать, это дополнить комплекс теорем о прямом обмене простым введением денежных терминов. Однако этому окончательному завершению системы каталлактики не придавалось большого значения. Считалось, что это не внесет существенных изменений в структуру экономических учений. Основной задачей экономической науки считалось изучение прямого обмена. Все, что следовало сделать помимо этого, в лучшем случае исследовать проблему плохих денег.

Соглашаясь с этим взглядом, экономисты не заботились об уделении достаточного внимания проблемам косвенного обмена. Их трактовка денежных проблем была поверхностной; она была очень слабо связана с основным направлением исследований рыночного процесса. В начале XX в. проблема косвенного обмена стала играть в целом подчиненную роль. В некоторых трактатах по каталлактике лишь случайно и бегло затрагивались проблемы денег, а в других книгах о денежном обращении и банках даже не делались попытки интегрировать свой предмет в структуру системы каталлактики. В университетах англосаксонских стран существовали раздельные кафедры экономической теории и кафедры денежного обращения и банков, а в большинстве университетов Германии проблемы денег почти полностью игнорировались[Запущенности проблем косвенного обмена, несомненно, способствовала политическая предвзятость. Люди никак не желали отказываться от тезиса, согласно которому экономические депрессии являются злом, свойственным капиталистическому способу производства, и ни в коей мере не вызываются попытками понизить ставку процента путем кредитной экспансии. Модные учителя экономической теории полагали ненаучным объяснять депрессии как явление, порождаемое только событиями в сфере денег и кредита. Существовали даже работы по истории деловых циклов, не содержащие никакого обсуждения монетарной гипотезы (см., например: Bergman E. von. Geschichte der national??ц??konomischen Krisentheorien. Stuttgart, 1895).]. Только позднее экономисты осознали, что наиболее важные и наиболее запутанные проблемы каталлактики следует искать в области косвенного обмена и что экономическая теория, не уделяющая им должного внимания, ужасно несовершенна. Вошедшие в моду исследования, касающиеся соотношения естественной ставки процента и денежной ставки процента, доминирующее влияние денежной теории циклов производства и полное упразднение доктрины одновременности и равномерности изменений покупательной способности денег стали вехами нового направления экономической мысли. Конечно, эти новые идеи были по существу продолжением работы, великолепно начатой Дэвидом Юмом, английской денежной школой, Джоном Стюартом Миллем и Кернсом.

Еще больший вред нанесла вторая ошибка, которая возникла вследствие небрежного применения идеальной конструкции рынка с прямым обменом.

Глубоко укоренившееся заблуждение утверждало, что обмениваемые вещи и услуги имеют одинаковую ценность. Ценность считалась объективной, внутренним качеством, присущим вещам, а не просто выражением степени интенсивности стремления разных людей приобрести их. Предполагалось, что люди сначала устанавливают величину ценности товаров и услуг путем акта измерения, а затем приступают к их обмену на товары и услуги той же ценности. Эта ошибка свела на нет подход Аристотеля к экономическим проблемам и аргументацию всех тех, кто на протяжении двух тысяч лет считал его мнение заслуживающим доверия. Это серьезно подорвало удивительные достижения экономистов классической школы и сделало работы их эпигонов, особенно Маркса и марксистской школы, абсолютно бесполезными. Основой современной экономической теории является идея о том, что именно различие ценности, присваиваемой обмениваемым объектам, приводит к тому, что обмен производится. Люди покупают и продают только потому, что они оценивают получаемые вещи выше, чем те, от которых отказываются. Таким образом, концепция измерения ценности бесполезна. Никакой процесс, который можно было бы назвать измерением ценности, ни предшествует, ни сопровождает акт обмена. Индивид может присваивать одинаковую ценность двум вещам, но тогда это не приведет к обмену. Однако если в оценке ценности существуют различия, то все, что можно утверждать, это то, что одна единица а ценится выше, чем одна единица b. Ценность и оценка ценности являются интенсивными, а не экстенсивными величинами. Они не поддаются мысленному пониманию путем применения количественных числительных.

Ложное представление о том, что ценности измеримы и реально измеряются в ходе экономических сделок, укоренилось настолько глубоко, что даже выдающиеся экономисты стали его жертвами. Даже Фридрих фон Визер и Ирвинг Фишер считали не требующим доказательства, что существует нечто похожее на измерение ценности и экономическая теория должна продемонстрировать и объяснить метод, с помощью которого такое измерение осуществляется[Критический анализ и опровержение аргументации Фишера см.: Mises. The Theory of Money and Credit. Trans. by H.E. Baston. London, 1934. P. 4244; то же самое относительно аргументов Визера: Mises. National??ц??konomie. Geneva, 1940. P. 192194.]. Менее значительные экономисты просто утверждали, что мерой ценности служат деньги.

Мы должны ясно отдавать себе отчет, что оценивание означает предпочтение а по сравнению с b. Логически, эпистемологически, психологически и праксиологически существует только одна форма предпочтения. Не имеет значения, предпочитает ли влюбленный одну девушку другим, человек одного друга другим людям, любитель живописи одну картину другим картинам или потребитель кусок хлеба пирожному. Отдавать предпочтение это всегда значит любить или желать a сильнее, чем b. Точно так же как не существует стандарта и мерила сексуальной любви, дружбы и симпатии, эстетического наслаждения, не существует и мерила ценности товаров. Если человек обменивает два фунта масла на рубашку, то мы можем утверждать в отношении этой сделки, что он в момент сделки и в тех обстоятельствах, в которых находился в этот момент, предпочитает одну рубашку двум фунтам масла. Безусловно, каждый акт предпочтения характеризуется определенной психической интенсивностью чувств, которые в нем выражаются. Существуют различные степени интенсивности желания добиться определенной цели, эта интенсивность и определяет психическую пользу, которую успешное действие приносит действующему индивиду. Но психические величины можно только почувствовать. Они являются глубоко личными, и не существует семантических средств, чтобы выразить их интенсивность и сообщить информацию о них другим людям.

Способа  создания единицы ценности  не существует. Давайте вспомним, что две единицы однородного запаса неизбежно оцениваются по-разному. Ценность, приписываемая n-й единице, меньше, чем приписываемая (n  1-й) единице.

В рыночной экономике существуют денежные цены. Экономический расчет это расчет в терминах денежных цен. Различные количества товаров и услуг участвуют в этом расчете вместе с суммами денег, за которые они покупаются и продаются на рынке или предположительно могут быть куплены или проданы. Предположение, что изолированный экономически самодостаточный индивид или управляющий в социалистической системе, т.е. в системе, где нет рынка средств производства, может делать вычисления, является ложным. Не существует способа, который мог бы привести от денежных расчетов рыночной экономики к какому-либо типу расчетов в нерыночной системе.

Теория ценности и социализм

Социалисты, институционалисты и историческая школа порицали экономистов за применение идеальной конструкции размышлений и деятельности изолированного индивида. Они утверждали, что случай Робинзона Крузо бесполезен для изучения условий рыночной экономики. Этот упрек в некотором смысле оправдан. Идеальные конструкции изолированного индивида и плановой экономики без рыночного обмена могут быть использованы только путем добавления фиктивного предположения, логически противоречащего самому себе и противоположного реальной действительности, что экономический расчет возможен и в системе без рынка средств производства.

То, что экономисты не осознали разницу между условиями рыночной экономики и нерыночной экономики, безусловно, было серьезной ошибкой. Хотя социалистам грех критиковать эту ошибку. Именно она содержится в принимаемом экономистами по умолчанию предположении, что в социалистическом обществе также можно использовать экономический расчет и, таким образом, утверждается возможность реализации социалистических планов.

Экономисты классической школы и их эпигоны, конечно, не могли видеть возникающие в связи с этим проблемы. Если бы ценность вещей действительно определялась количеством труда, требующимся для их производства или воспроизведения, то в связи с экономическим расчетом не возникало бы никаких дополнительных проблем. Сторонников трудовой теории стоимости нельзя упрекать за неправильное толкование проблем социалистической системы. Их роковой ошибкой была несостоятельная теория ценности. То, что кое-кто из них был готов считать идеальную конструкцию социалистической экономики полезной и осуществимой моделью для проведения глубокой реформы организации общества, не противоречит сути их теоретического анализа. Но совсем другое дело субъективная каталлактика. Для современных экономистов было бы непростительным не видеть возникающих здесь проблем.

Визер был прав, когда однажды заявил, что многие экономисты неосознанно обсуждали коммунистическую теорию ценности коммунизма и по этой причине не позаботились о разработке теории ценности современного состояния общества[Cf. Wieser F. von. Der nat??ь??rlische Wert. Vienna, 1889. 3. Р. 60.]. Печально, что сам он также не избежал этой ошибки.

Иллюзия, что в обществе, основанном на общественной собственности на средства производства, возможен рациональный порядок экономического управления, обязана своим происхождением теории ценности классической школы и неспособности многих современных экономистов последовательно продумать до конечных выводов фундаментальные теоремы субъективистской теории. Таким образом, социалистические утопии были порождены и сохранились благодаря недостаткам тех направлений мысли, которые марксисты отвергают как идеологическую маскировку эгоистических классовых интересов эксплуататорской буржуазии. Воистину именно ошибки этих школ позволили расцвести социалистическим идеям. Этот факт ясно демонстрирует бессодержательность марксистского учения об идеологии и его современного ответвления социологии знания.

3. Проблема экономического расчета

Действующий человек использует знания, полученные естественными науками, для разработки технологии, прикладной науки о действиях, возможных в мире внешних событий. Технология показывает, чего можно достичь, если некто желает этого достичь, и как это может быть достигнуто в том случае, если люди готовы применить указанные средства. С прогрессом естественных наук технология также прогрессирует. Многие предпочли бы сказать, что желание усовершенствовать технологию является движущей силой прогресса естественных наук. Количественность естественных наук сделала количественной и технологию. Современная технология по существу является прикладной наукой о количественном предсказании результата возможного действия. Результат планируемых действий вычисляется с разумной степенью точности, а вычисления производятся с целью организовать деятельность таким образом, чтобы возник определенный результат.

Однако чистая информация, сообщаемая технологией, будет достаточна для выполнения расчета только в том случае, если все средства производства и материальные, и человеческие могут свободно замещать друг друга в соответствии с определенными коэффициентами или если они абсолютно специфичны. В первом случае для достижения любой цели будут годиться все средства производства, пусть и с поправочными коэффициентами; ситуация будет соответствовать наличию одного средства и одного рода экономических благ высшего порядка. Во втором случае каждое средство можно будет использовать для достижения только одной цели; каждой группе комплиментарных факторов производства будет присвоена ценность соответствующего блага первого порядка. (Здесь мы снова условно пренебрегаем особенностями, вносимыми фактором времени.) Ни одно из этих условий не соблюдается в мире, в котором действует человек. Средства могут замещать друг друга только в очень узких пределах; они представляют собой более или менее специфические средства для достижения разных целей. Но вместе с тем большинство средств не являются абсолютно специфическими; многие из них пригодны для разных целей. То, что существуют различные классы средств, что большая их часть лучше подходит для одних целей, меньше подходит для достижения других целей и абсолютно бесполезна для осуществления третьей группы намерений и что поэтому различные средства предусматривают различное применение, ставит перед человеком задачу распределения их по направлениям использования, так чтобы они сослужили наилучшую службу. Здесь расчеты, применяемые в технологии, бесполезны. Технология оперирует исчисляемыми и измеряемыми величинами внешних вещей и действий; она знает причинные отношения между ними, но она чужда их важности для человеческих желаний. Ее сфера только объективная потребительная ценность. Она оценивает все проблемы с точки зрения безучастного нейтрального наблюдателя физических, химических и биологических событий. В учениях о технологии нет места для понятия субъективной потребительной ценности, для специфически человеческого угла зрения и для дилемм деятельного человека. Она игнорирует экономическую проблему: использовать имеющиеся средства таким образом, чтобы более сильные желания не остались неудовлетворенными из-за того, что средства, подходящие для их удовлетворения, были потрачены впустую для удовлетворения менее сильных желаний. Для решения подобных проблем технология и ее методы счета и измерения не годятся. Технология говорит, как данная цель может быть достигнута путем применения различных средств, используемых вместе в различных комбинациях, или как различные доступные средства могут быть использованы для определенных целей. Но она не может подсказать человеку процедуру выбора из бесконечного разнообразия воображаемых и возможных способов производства. Действующий человек хочет знать, как он должен применить имеющиеся средства для максимально возможного самого  экономичного устранения ощущаемого беспокойства. Но технология не обеспечивает его ничем, кроме утверждений о причинных отношениях между внешними вещами. Например, она говорит: 7а + 3b +5c + ... xn должно дать 8р. И хотя ей известна ценность, присваиваемая действующим человеком различным благам первого порядка, она не может содержать решения о том, что данная формула или любая другая из бесконечного множества подобных формул лучше всего соответствует целям, преследуемым действующим человеком. С помощью инженерной науки можно установить, как необходимо строить мост, выдерживающий определенную нагрузку, чтобы перекрыть реку в этом месте. Но она не может дать ответ на вопрос, не отвлечет ли строительство этого моста материальные факторы производства и рабочую силу от других задач, где они могли бы удовлетворить более насущную нужду, и нужно ли вообще строить мост, какую нагрузку он должен выдерживать и какой из многих вариантов строительства выбрать. Технологические расчеты могут установить соотношение различных классов средств только в той мере, в какой они могут быть взаимозаменяемы в попытке добиться определенной цели. Но деятельность обязательно должна установить соотношения всех средств, какими бы разными они ни были, безотносительно к тому, могут ли они замещать друг друга, оказывая одинаковые услуги.

Технология и соображения, вытекающие из нее, имели бы мало пользы, если в ее схемы нельзя было бы ввести денежные цены товаров и услуг. Проекты и замыслы инженеров носили бы чисто академический характер, если бы для их сравнения не существовало общего основания. Возвышенный теоретик в уединении своей лаборатории не заботится о таких пустяках; он ищет причинные связи между различными элементами Вселенной. Но практичный человек, стремящийся улучшить условия жизни людей путем устранения беспокойства, насколько это возможно, должен знать, будет ли в данных условиях то, что он планирует, наилучшим способом или даже вообще способом снизить у людей ощущение беспокойства. Он должен знать, станет ли то, что он хочет сделать, улучшением по сравнению с текущим состоянием дел и преимуществами, которых можно ожидать от реализации других технически осуществимых проектов и которые не будут реализованы, если задуманный им проект использует имеющиеся средства. Такое сравнение возможно только при помощи использования денежных цен.

Таким образом, деньги становятся средством экономического расчета. Это не особая функция денег. Деньги являются повсеместно используемым средством обмена и больше ничем. И лишь поскольку деньги представляют собой общепризнанное средство обмена, постольку подавляющую часть товаров и услуг можно купить и продать на рынке за деньги, и только в том случае, если это так, люди могут использовать деньги в расчетах. Коэффициенты обмена между деньгами и разнообразными товарами и услугами, которые установились на рынке в прошлом и, как ожидается, установятся на рынке в будущем, являются мысленными инструментами экономического планирования. Там, где нет денежных цен, нет и таких вещей, как экономические величины. Есть только количественные соотношения причин и следствий внешнего мира. И человек не имеет способа выяснить, какого рода деятельность лучше всего будет соответствовать его усилиям по устранению беспокойства, насколько это